И только свет благодати приходит сверху и неоткуда, дается как дар, но он прорывает этот закон тяжести. Любовь — не утешение, а свет. И вот этот свет, свет благодати, настолько присутствует во всей ее мысли, что это дает что-то большее, чем утешение.
Хочу чуть подробнее остановиться на теологии Симоны Вейль, точнее на ее понимании истинного христианства.
Вклад Симоны Вейль в историю христианства я усматриваю в противопоставлении делам и непотребствам церкви истинных идей Христа, возрождение всего «убитого» церковью, продолжение христианства при том уходе Бога, который состоялся в ХХ веке. Как сказал Олег Аронсон в передаче радио «Свобода»: «Симона Вейль своими текстами и своей жизнью в каком-то смысле показала, как возможно продолжение христианства в эпоху безбожия».
Фактически она имела в виду не современное пораженное всеми недугами христианство, но постхристианский мир нового сознания, с которым чувствовала свою нерасторжимую связь и ответственность за него. Для меня, как и для Симоны Вейль, церковь — не организация под властью Римского понтифика, но воплощение жизни Христовой в каждой человеческой личности.
Как и Станислав Гроф, я убежден в том, что глубокие мистические переживания не имеют конфессиональной окраски, тогда как церковный догматизм упирает как раз на межконфессиональные различия и порождает враждебность и противоборство. В этом причина неприятия духовных исканий Симоны Вейль религиозными «стражами» как от христианства, так и от иудаизма.
В «Письме клирику» она заявила, что именно церковь положила начало тоталитаризму и несет свою долю ответственности за современные события: «Тоталитарные партии сложились по закону действия механизма, аналогичного церковному применению анафемы». Религиозные догмы лишь умаляют веру человека, тогда как свобода ее укрепляет. Власть церкви «безусловно зла, когда она препятствует мышлению в исследовании таких истин, которые ему свойственны, использовать с полной свободой свет, разливающийся в душе, когда она созерцает с любовью». «Везде, где удушается мысль — там индивидуальность подавляется социальным организмом, который имеет тенденцию стать тоталитарным».
Вейль упрекала христианство за ортодоксию, борьбу с язычеством и еретичеством, за уклонение от заветов Христа. Каждый народ заключает свой собственный Завет с Богом, и подлинное христианство должно не отвергать, но исполнять все эти заветы, стать Новым Заветом всех прежних договоров с Богом.
Критикуя церковь, страшась ее как социального института, говоря, что она не может войти в церковь, потому что она кого-то исключает, она способствовала ее модернизации, возвращению в нее духа Христа.
Я абсолютно убежден в том, что при беспощадной критике ее богословия церковниками она гораздо ближе к Богу, чем они.
Она прямо признавалась, что доктрина христианского «послушания» лишает ее «радости принадлежать мистическому телу Христа». Я вполне солидарен с ее идеей, что Бог должен быть в душе, а в храме Бог исчезает. И это не атеизм, как полагают церковники, но начало нового религиозного сознания, чуждого церковного догматизма и церковной мишуры.
Я думаю, что главный долг последних двух-трех лет, долг неукоснительный, уклонение от которого было бы почти предательством, состоит в том, чтобы показать возможность подлинного воплощения христианства. Никогда за всю историю человечества еще не было эпохи, когда души были бы в такой опасности, как сейчас. Причем по всему Земному шару. Снова надо вознести медного змея, чтобы каждый взглянувший на него спасся (отрывок из письма С. Вейль к отцу Перрену).
Образцом для нее всегда была искупительная жертва Христа. Следуя по стопам Христа, она считала, что Христос не принес в мир христианство, он принес в мир себя. Не потому ли Вейль называют «мученицей, превыше всего ценившей “благодать боли”».
Важнейшим моментом в теологии Вейль была идея о чудесном преображении человеческой души — божественном даре самораспятия. Именно ради любви Христос взошел на крест, дав людям божественный пример самопреображения.
Она хотела собой заполнить брешь между Христом и нехристианами, среди которых — она была в этом убеждена — очень много нравственных людей, и они, сами не зная того, выполняют христианские заповеди. Вейль пыталась показать, что Бог общается со всеми, став заступницей для этих людей. В этом уникальность ее пути.
Понятие Бога в вейлевской теологии тождественно понятию «абсолютного блага», отсюда — рассуждения о совершенном характере божественного.
Согласно Симоне Вейль, Deus absconditus (Бог отсутствующий), действует в мире силой веры, силой благодати, которая освобождает нас от бремени, если только мы сами не отталкиваем этот дар. Противоречие между благом и необходимостью непознаваемо и сокровенно, оно неразрешимо вне таинства, запредельности Бога, парадоксальности любви, мистичности жизни: «Наш удел — пустыня. Тот, кого мы должны любить, отсутствует». Без запредельного земное обращается в ужас.
