Подобным образом избитая тема «Sic transit gloria mundi»[54], о которой писали древние и современные Вийону мудрецы Кирилл Александрийский, святой Ефрем, Боэций, те же Шартье, Дешан, Шастелен, под пером Франсуа Вийона не просто обретает гениальный рефрен — «но где снега былых времен?» — но облекается в формы отточенного языка, легкой иронии, «заговорщического подмигивания читателю».
Школяр, обучавшийся «искусствам», не проявлял особой набожности: вся его религия сводилась к тому, чтобы, вопреки не вполне богоугодным делам, избежать ада:
Религиозная культура бедного школяра тоже не выглядит богатой: несколько библейских имен, да и те почерпнуты из расхожих фраз, а не из первоисточника. То же можно сказать и о нравственности поэта: когда голоден, не до морали. Впрочем, в «Добром уроке» поэт предупреждает «пропащих ребят», что:
Религия Вийона тоже уместилась всего в одной поговорке. Самая что ни на есть простейшая вера сына бедной прихожанки состояла из одной только любви к Богу, и в ней не было ничего от умствований магистров богословия из Сорбонны; именно эта вера удерживала поэта в лоне церкви, что бы он о ней ни думал. Однако слишком уж много любви к Богу требовалось в те смутные и жестокие времена.
Непризнанный художник, который перебивается случайными заработками, редко бывает глубоко религиозным. А безвестному Франсуа Вийону приходилось перепробовать множество профессий, порой влачить жалкое существование переписчика, грузчика, рабочего каменоломен, пробиваться кредитами у держателей таверен, промышлять сутенерством. Не случайно поэтическое действие у него часто разворачивается на декоре таверен и борделей, включает в свой состав содержание удобно вписывающихся в каламбуры вывесок. И знание Вийона более кабацкое, чем книжное; ясно, что жизнь учила его лучше, чем ученые трактаты.
Возможно, Ф. Вийон зарабатывал на жизнь также написанием и постановкой фарсов и моралите — на это, в частности, ссылался Рабле, творивший столетием позже; в четвертой части «Пантагрюэля» он повествует о том, что, поселившись «на склоне лет» в местечке Сен-Максан близ Пуату[55], автор «Завещаний» сочинил стихотворные «Страсти», дабы повеселить народ на ярмарке. У самого Вийона на сей счет есть только одно упоминание о том, что поэт рассматривал такого рода сочинительство суетным способом зарабатывания денег, так необходимых поэту на «трактирщиков и шлюх».
Первое серьезное столкновение поэта с законом произошло 5 июня 1455 года на следующий день после празднования дня Тела Господня. Два школяра в обществе девицы (сохранилось ее имя — Изабелла) поздним вечером коротали время на площади близ церкви Сен-Бенуа-ле-Бетурне, когда, по свидетельству Франсуа (иных сведений не сохранилось), на них напали двое старых знакомых: священник Филипп Сермуаз и магистр Жан Де Марди. Причина драки нам не известна, но поэт засвидетельствовал, что Сермуаз вытащил нож и ударил его в лицо, ранив губу. Этот шрам у него остался на всю жизнь и позднее спас от виселицы, как свидетельство нападения. У Вийона тоже был кинжал, коим он не преминул воспользоваться, но лишь слегка поранив нападавшего. Из последующего рассказа явствует, что двое нападавших обратили школяра в бегство, и истекающий кровью Франсуа, дабы сохранить жизнь, метнул в одного из преследователей подобранный камень. Священник Сермуаз упал на мостовую, а мэтр Франсуа бросился к ближайшему цирюльнику зашивать рану.
Сермуаза пытались спасти, но травма головы оказалась серьезной, к тому же в больницу его доставили с промедлением. Священник прожил два дня, скончавшись «по случаю названных травм и из-за отсутствия хорошего ухода…»
Хотя вина магистра Франсуа де Монкорбье в смерти Сермуаза не была доказана и вообще речь шла не об убийстве, а о самообороне, добиться оправдания было не так легко и к тому же у Сермуаза были друзья и близкие, готовые к отмщению. Поэтому Франсуа решил прибегнуть к естественному в таких обстоятельствах средству — бегству из Парижа. Бежал он недалеко, найдя приют в Бур-ла-Рене у одного из друзей. Сохранилось даже имя — Перро Жирар, у которого поэт прожил семь веселых месяцев, оставивших много добрых воспоминаний.
Все это время покровители хлопотали о его помиловании, апеллируя к тому, что не он был зачинщиком драки, а скорее потерпевшим. К тому же перед смертью священник простил поэта. Убийство Филиппа Сермуаза сошло ему с рук. Акт о помиловании не только снял с него вину в совершенном преступлении, но и обрисовал как человека, который «вел себя достойно и честно и никогда не был уличен, взят под стражу и осужден ни за какое иное злое деяние, хулу или оскорбление».
