— Ну как же, я рассказывал. По-моему, рассказывал. Во всяком случае, ничего такого особенного там не было. Вы помните, я работал во Флориде летом между первым и вторым курсами. И был там как-то ураган. Вы знаете, я люблю штормы. В самый разгар шторма я вышел на дамбу. И меня смыло волной. А затем следующей волной выбросило обратно. Вот и все. Произошло это очень быстро.
— Вы подошли к краю дамбы в самый разгар урагана? — спросил я недоверчиво.
— Я же сказал вам, я люблю шторм. Я хотел быть поближе к этой природной стихии.
— Это я могу понять, — сказал я. — Я тоже люблю шторм. Но я не знаю, смог ли бы я подвергнуть себя такой опасности.
— Ну, вы же знаете, у меня есть пунктик насчет самоубийства, — сказал Тед почти с озорством. — А в то лето мне действительно не хотелось жить. Я анализировал это. Правду сказать, я не помню, чтобы у меня была явная мысль о самоубийстве, когда я шел на дамбу. Но к собственной жизни я был почти равнодушен, это точно; и я допускаю, что был не прочь покончить с собой.
— Вас смыло?
— Да. Мне трудно описать, как это случилось. В воздухе было столько брызг, что я почти ничего не видел. Я думаю, это была очень большая волна. Я почувствовал ее удар, меня подхватило и понесло, никакой опоры, я оказался в пучине; я ничего не мог сделать, чтобы спастись. Я был уверен, что погибну. Меня охватил ужас. Через какие-то мгновения я почувствовал, как меня подхватила другая, должно быть, обратная волна, и тут я шлепнулся на бетон дамбы. Я пополз по бетонному склону, взобрался на верх дамбы и, перебирая руками, дотащил свое тело до суши. Меня немного помяло. Вот и все.
— Каковы же ваши впечатления от этого события?
— Что вы имеете в виду? — спросил Тед, избегая, как обычно, ответа.
— Именно то, что я сказал. Каковы ваши впечатления?
— Вы имеете в виду то, что я спасся? — продолжал тянуть Тед.
— Да.
— Ну, пожалуй, я чувствовал, что мне повезло.
— Повезло? — допытывался я. — Просто необычайное совпадение, эта обратная волна?
— Собственно, да.
— Это можно назвать и чудом, — сказал я.
— Я думаю, это была счастливая случайность.
— Вы думаете, это была счастливая случайность, — повторил я, передразнивая его.
— Да, черт возьми, я думаю, это была счастливая случайность.
— Интересно получается, Тед, — сказал я. — Как только с вами случается что-то особенно неприятное, вы поносите Бога, вы поносите весь этот ужасный, дерьмовый мир. Но когда происходит что-нибудь хорошее для вас, вы считаете, что это счастливая случайность. Маленькая трагедия — и уже Бог виноват. Чудесная благодать — и вы видите только счастливый случай. Как вы это объясните?
Оказавшись лицом к лицу с непоследовательностью собственного отношения к счастливым и несчастливым событиям, Тед стал все больше задумываться над теми вещами, которые были в ладу с миром, — над кислым и сладким, над ярким и туманным. Поработав над болью утраты Хенка и над другими утратами, которые он пережил, Тед начал всматриваться в обратную сторону монеты, имя которой жизнь. Он принял необходимость страдания, принял парадоксальную природу бытия, «пестроту вещей». Это приятие стало возможным, конечно, благодаря атмосфере постоянно нарастающего тепла, радости и любви между нами. В поведении Теда начались перемены. Очень осторожно он возобновил встречи с женщинами; в его поступках появился некоторый энтузиазм. Расцветала его религиозная природа. Повсюду замечал он тайну жизни и смерти, сотворения, разрушения и возрождения. Он стал читать теологическую литературу. Он слушал в записи рок-оперу «Иисус Христос, суперзвезда», Евангелие и даже приобрел себе видеокассету «Чайка Джонатан Ливингстон».
Прошло два года от начала лечения, и однажды утром Тед объявил, что пришло время практических результатов.
— Я думаю подать заявление в аспирантуру на отделение психологии, — сказал он. — Я знаю, вы скажете, что я просто имитирую вас, но я обдумал все хорошо и так не считаю.
— Продолжайте, — попросил я.
— Так вот, обдумав все, я пришел к выводу, что делать следует то, что считаешь самым важным. Если я возобновляю учебу, то должен изучать самые важные вещи.
— Продолжайте.
— Я решил, что человеческое сознание — это важно. И его лечение — это важно.
— Человеческое сознание и психотерапия — это самые важные вещи? — спросил я.
— Пожалуй, важнее всего — Бог.
— Тогда почему вы не изучаете Бога?
— Что вы имеете в виду?
— Если Бог важнее всего, почему вы не изучаете Бога?
— Извините, я вас просто не понимаю, — сказал Тед.
— Это потому, что вы запретили себе понимать, — отрезал я.
— Но я действительно не понимаю. Как можно изучать Бога?
— Психологию изучают в соответствующей школе. Бога тоже изучают в соответствующей школе.
— Вы говорите о теологической школе?
— Да.
— Вы имеете в виду, чтобы я стал священником?
— Да.
— О, нет, этого я не могу сделать, — отшатнулся Тед.
— Почему же?
— Нет принципиальной разницы между психотерапевтом и священником, — стал изворачиваться Тед. — Я хочу сказать, что священники выполняют и значительную лечебную работу. А психотерапия тоже похожа на работу священника.
