Молодые офицеры попытались схватить, удержать, растащить трех сцепившихся лейтенантов и майора, но они вырвались и с яростной руганью вновь набросились друг на друга, с искривленными, что-то неразборчиво кричащими ртами, отчаянно замолотили кулаками. Затрещали швы на мундирах, покатились пуговицы, и в ресторане все как-то вскочило, зашумело, задвигалось. Мелькали лица, пол гудел от топота сапог, ботинок, летела и билась со звоном посуда. Девушки отчаянно визжали. Четверо дерущихся и крикливая, обступившая их толпа лейтенантов превратились в клубок извивающихся тел. Хрипя, с руганью клубок быстро передвигался по залу, сшибая стулья, двигая, опрокидывая столы, давя осколки разлетающейся посуды.
«Нужно немедленно прекратить драку», – скользнуло в шумящей, ноющей от боли голове Люлина, но по дикому, непонятному влечению хотелось еще и еще раз попасть в эти сжатые губы, а черные усики, в багровое постоянно ускользающее лицо Гусарова. Иногда Люлин расплывчато видел в отдалении красное, как у рака лицо Беликова и злое, худощавое лицо Лескова, которое тут же заслонялись испуганными, растерянными, озлобленными – товарищей. И он, кричал от невыносимой обиды и ярости: "Негодяй! Негодяй!" – и прорывался сквозь тела к Гусарову.
Все совершалось чрезвычайно стремительно, нелепо, неподвластно им. Отовсюду тянулись руки с крючкообразными пальцами рвали мундиры. Люлин, отбиваясь от них, хотел достать кулаком Гусарова. Но их уже оттеснили друг от друга, растащили наконец тяжело дыша, они еще рвались и брыкались, застав себя сжатыми скверно ругались, наконец, успокоились, обмякли, отдавшись власти сдерживающих рук. И тут Люлин замер: на лицах Беликова и Гусарова не было ни единой ссадины или синяка, тогда как у Лескова из носа капала кровь, а на своих губах он чувствовал жжение и солоноватый привкус. И стало невыносимо тоскливо, живот скрутило. Люлин выругался. Стоявший рядом Табола схватил со стола стакан и быстрым, коротким движением плеснул остатками вина и горящее лицо Люлина:
– Остынь малость. Не в казарме.
– Славик, – возмущался Люлин, – он же натуральное дерьмо. Как он служить будет? Как он посмеет? Надо делать что-то.
– Но не убивать же?
Вразвалку к Гусарову подошел Чубирин. Люба, сжавшись, вцепилась в локоть Дениса. Алексей осторожно убрал ее руку и смачно плюнул Гусарову в лицо – тот дернулся, потянулся телом, но остановился, начал утираться.
– Поздно. Не знал, что ты подлец, – процедил Чубирин сквозь зубы.
– А, может, зря мы? Может, Гусаров не воровал? – раздался сомневающийся голос Бубова. – Давно было. И мы…
– И мы не имеем права судить его, – подхватил Соловьев и кто-то еще.
Вокруг бегал, суетился растрепанный официант – ему тоже досталось в схватке – и кричал, спрашивая у всех:
– Кто? Кто платить будет?
Люлин осмотрел себя: разодранная рубашка, пропал с левого плеча погон, выдрали с мясом.
Расходились молодые лейтенанты крайне смущенные, подавленные, никто не посмел говорить.
Терпкий, удушливый воздух. Позднее небо озарялось бело-голубыми всполохами грозы. Ночь густела. Из непроницаемо черной ее глубины надвигалось что-то живое, огнистое. Люлин, точно слепой, ступал по тропинке. За ним шли Лесков и Анжела. Тропинка, на которую указал прохожий, выводила на шоссе.
Налетел сильный душный ветер. Он стремительно несся меж деревьев, раскачивая скрипучие стволы, шелестел пышной листвой. Вскоре друзья вышли к шоссе, взобрались по насыпи.
– Я испортил выпуск, – произнес Люлин тоскливо. – Петрович, ты уж и не рад небось?
– Что ты, старик, что ты, – отозвался Лесков, выходя из состояния рассеянной задумчивости. – Я как раз думал, что хоть скверно получилось, и драка эта, зато никаких теперь тайн…
– А у меня поганое ощущение. Словно не доделал чего-то, – Люлин вздохнул. – Вина какая-то.
– Какая вина? Брось ты. Больно. Просто больно…
– Проклятое мещанство, – сказал Люлин, вскипая. – Болезнь века.
Анжела придерживала ребят под руки, шла между ними, поглядывая на их лица и думая о чем-то своем. Однажды она с сожалением сказала:
– Разочаровалась я в военных. Грязь
– Хватает, – кивнул головой Люлин и добавил с тревогой и печалью в голосе: – Но есть много очень, Анжела, прекрасных порядочных людей, истинных офицеров. Но и грязи много.
– И вместо того, чтобы избавляться от грязи, ее прячут, прихорашивают, – произнес Лесков решительно. – И чем сильнее скрывают, тем больше скапливается. Кто же возьмет лопату?
– Придет, Петрович, время, и найдутся эти силы. Покончат со статусом неприкосновенности дерьма.
– Вот именно, неприкосновенности. А то трубят: «Герои! Гвардейцы!» Как будто в армии не люди, а роботы.
– Нет, Петрович, – нетерпеливым глухим голосом проговорил Люлин, – нас на блюдечке с голубой каемочкой. А квакнет какая лягушка в болоте, цапля тут как тут, схапает.
– Схапает?
Ветер пихнул идущих в спины. Зашумели громче, закачались деревья под натиском вихря, закрутившего, погнавшего по шоссе клубы пыли. Упали первые тяжелые капли дождя, и сразу посвежело. И гроза, накопившаяся за последние душные дни, разразилась с небывалой ожесточенной силой.
