– Молчи, Люлин. В тебе не то, что военной жилки, ничего мужицкого. И какая баба за тебя пойдет?!
– Не ваше дело!
– Резать бы тебя, как аппендицит. Ты воздух сотрясаешь, можно ли ему погоны носить. – Беликов руками обхватил Гусарова за плечи, помял, потискал по-отечески. – Ему, Люлин, можно. Это один, – он медленно обводил лейтенантов тяжелым взглядом, – из немногих вас, настоящих, рожденных для армии людей. Взгляните на Хайта. Это же дохлятина, годная разве что для группы мальчиков-онанистов, вшивых интеллигентиков, знающих о детском, извините, поносе, но ни разу не попробовавших его на вкус. Которым не по нутру запах, и они воротят нос. Писаришка вшивый, крыса канцелярская!
Загадочно улыбавшийся Хайт вмиг помрачнел, на лице его резко выпечаталось что-то жгучее, непримиримое, злорадное. И, скривив рот, округляя блеснувшие ненавистью глаза, Хайт прокартавил, растягивая слова:
– Ну ты, Беликов, поц! Лицемер! – И, добавив сочное неприличное словцо, закричал: – Ты же дерьмо, майор! И знаешь прекрасно, что Гусаров – дерьмо. И я знал. И знаю, что ты, Беликов, вора пригрел, чтобы стучал на мужиков. Думаешь, при вашем разговоре никого не было? – Хайт засмеялся. – Ошибаешься. Писаришка вшивый, интеллигентах, крыса канцелярская, как выразиться изволили, притаившийся на вашей кроватке. Случайно, кажется, поспать решил. А за фанеркой слышно чудненько. И в щелочку видать. Что, не ожидал? Не пожирай меня глазками. Что, мужики? Осуждаете? А меня осуждать не надо. Наплевать мне было. Коль ротный знал и язык держал за зубами, так и мне ни к чему.
Беликов с лицом, страшно красным от злости, стоял, не размыкая тонких губ большого рта, приглаживая ладонью косые бачки. Хайт умолк и поплелся в зал. Ошарашенные лейтенанты застыли на месте.
И в эту особенно тягостную минуту Гусаров, смотревший с вялым безразличием на ступеньки у входа, вдруг встрепенулся и вскинул подбородок.
– Да что вы в самом деле? С ума посходили? Идиоты! Вы же его – кивок на Люлина, – ненавидели. Все ненавидели. А он сейчас брешет, и вы ему верите. Мраком затянуто все. Ротному спасибо. Человека из меня сделал. Не выбросил за борт. Другой бы в партком, да стуканул, растрезвонил. А ротный! Он же столько добра каждому. Что ж вы раньше молчали? Вы – лицемеры.
– Замолчи, Гусаров! – закричал Люлин пронзительным, страдальческим голосом и задохнулся, сжал пальцы в кулак. Каленым острием впилась в сознание мысль: "Врезать ему. Сию же минуту. Ненавижу его, лживого, мерзкого, безжалостного".
– Что? Рот затыкаешь? Ты? Мне? – прошипел Гусаров, ядовито, презрительно улыбнувшись, с предостерегающим видом подступая к Люлину. – Э-ге! Да ты, вижу, сам лицемер будь здоров. Хлеще нашего, – и продолжил ехидно и вкрадчиво: – Чистеньким мнишь себя? Благородным? А Лесков жену бросил и с потаскушкой на бал… порезвиться решил. И ты…
Сердце Люлина екнуло, в мозгу пронеслось: "Ну и гад!" Анжела вздрогнула, напряглась, с пунцовым лицом инстинктивно потянулась к Гусарову, но крепкая рука Лескова задержала ее.
– Вы – негодяй! – срывающимся от волнения голосом воскликнула девушка и, вздрогнув еще и еще раз, заплакала, пряча лицо в ладонях, ткнулась головой в плечо Лескова. Гусаров, развернувшись на каблуках, как ни в чем не бывало, пошел в зал, молодцеватый, энергичный, но не унимался, кричал, размахивал руками:
– Да! Да! Потаскушка. С Лескова уж взятки гладки, так она вот Люлина приклеила, офицерика зеленого, голодненького, груди женской не видевшего. А он и сомлел. Или это ты, Лесков, щедро одарил друга? Подарочек…
Договорить он не успел. Люлин, удерживаемый ребятами, вдруг вырвался и стремглав бросился по ступенькам наверх. Стиснув зубы, бешено, изо всех сил попытался ударить Гусарова кулаком в лицо, одновременно рванул того за плечо. То ли невольно, то ли повинуясь какому-то особому, выработанному в частых драках рефлексу, Гусаров чуть отклонился в сторону, и Люлин пролетел мимо, упал. Гусаров, отшатнувшись, вышел из равновесия, но, вмиг собравшись, пружинисто принял устойчивое положение, застыл в боксерской стойке с искаженным от злобы лицом, готовый отразить любое нападение Люлина. Но второй удар, страшной силы, нанесенный сбоку подоспевшим Лесковым, сшиб Гусарова с ног, и он с грохотом влетел в зал, головой растворив двери. И в тот же миг, разбросав руки, Лесков полетел вслед за Гусаровым. Это пьяный майор обеими руками толкнул его в спину.
