Свирепые взгляды устремились на него жадно и выжидательно, взгляды людей, готовых сиюминутно расправиться с названным, и возникла та страшная невероятно долгая пятисекундная тишина, когда слышалось журчание водяной струйки из крана, да встревоженное дыхание столпившихся здесь. И после этой паузы вероятно, он увидел себя глазами толпы, распростертого, с кровавыми пятнами по телу, и завопил сиплым голосом, крутнулся, ужом заполз под раковину, вцепился в сливную трубу, безумно заколотился лбом…
"Лысый струсил, хотя мог запросто продать Гусарова. Жалкие трусы!" – Люлин тоскливо смотрел на окна, чувствуя отвращение.
– Интересно, Костик, о чем вы так мило трепались? – Лесков любезно взял Леву за локоть. Тот растерянно посмотрел на Люлина и, не обнаружив и тени беспокойства на его лице, сказал:
– Валентина я известил. Гусаров ворюга. Но чур ни слова! Я заступил дневальным. Ночью мыл полы, дверь в канцелярию была приоткрыта. Я слышал, как Беликов распекал Гусарова. Оказывается, он поймал Дениса на горячем. И обещал покрыть.
– Гусаров – вор, – Люлин усмехнулся, еще силясь остаться спокойным, и не сдержался, выругался. – Сейчас мы войдем и заявим о сговоре.
– Зачем? – обеспокоено спросил Лева.
– Пусть мужики знают.
– А где доказательства? – возразил Лесков. – Какие доказательства? А, Костик? Ты часом не того, не счеты сводишь?
– Сергей Петрович, воздержимся от крайностей. Не в правилах Левы сводить счеты.
– Нечего доказывать. Если сохранилась в нем хоть капля совести, он сознается. На худой конец спросим Беликова. Ему вроде бы нет резона сейчас покрывать?
– Но ведь покрыл?
– Покрыл, Костя. Но люди, к счастью, меняются. Тогда, может, не будем при всех? «К чему я это говорю? К чему?» – соображал Люлин, чувствуя, как быстро забилось сердце, чувствуя сопротивление раскрывать эту совершенную подлость, – и потянул пальцем за ворот рубашки. «Неужели я свожу счеты? Но кто виноват? Гусаров? Или Беликов, потому что укрывал? Или Лева, потому что молчал? Или я и все мы, потому что видели негодяя и молчали, полагая, что он изменится? Нам хотелось оставаться в неведении, в страусином незнании. А сейчас? Мещанство желает спокойствия, пить, веселиться…»
– Ну-ка, мужики, поближе. Сделаем так…
Гремела музыка, гитаристы играли с какой-то особенной молодецкой виртуозностью. Танцующие, взявшись за руки, с хохотом носились по кругу, сначала в одну сторону, а когда разгоряченный Гусаров кричал: «Назад!», поворачивали в обратную. И промелькнуло багровое натуженное лицо, наркотический безумный блеск глаз. Как только музыканты прекратили играть, Лесков первым двинулся к Гусарову. Денис, мокрый и взъерошенный, разговаривал с Люсей, тяжело дыша. Лесков встал за его спиной и наблюдал с тревогой за Люлиным. И когда Валентин приблизился, повернулся боком, очутившись между ним и Денисом. Люлин решительно отстранил друга, извинился перед девушкой и сдержанно сказал:
– Денис, разговор наш не окончен.
– Какой разговор, Люлин? – блестящие глаза Гусарова забегали, но через мгновение стали отчужденно-спокойными, лицо ухмыляющимся.
– Петрович, зови майора.
Лесков подошел к Беликову, что-то сказал, майор, выругавшись одними губами, встал и нетвердо, вразвалку, пошел. Озабоченная Люся и несколько любопытных лейтенантов окружили Люлина и Гусарова.
– Люся, оставь нас! Намечается мужской разговор, – попросил Гусаров нетерпеливо и требовательно, натянуто улыбаясь.
– Зачем же? – остановил Лесков девушку вопросом. – Уверяю, вам будет интересно. А вы, господа офицеры, не вздумайте смыться! – прикрикнул он на товарищей. – Дело о чести. Все в сборе? Кто считает Гусарова другом?
Молчание.
– Лесков, к чему нелепые вопросы? – проворчал недовольный Чубирин. – Пьяно мудрствуешь?
– А к тому! – зло перебил его Лесков. – Мы жили с предателем.
– С предателем! – с особенной убежденностью повторил Люлин, медленно окинув лейтенантов проницательным взглядом, и ничего не прочел в их глазах, кроме укоризны или равнодушного созерцания. Гусаров, всполошившись, невесело смотрел то на Лескова, то на Люлина.
– Не горячись, Люлин, – сказал Табола. – Что ты знаешь?
– Он скажет сам. Да, Денис? Скажешь?
– Синяра ты! Понял? Чего воду мутишь?
– А мы сейчас вот выйдем и послушаем тебя. Как ты с Лысым воровал.
– С каким Лысым, Люлин? Что ты мелешь? Очнись, родной.
– Боюсь, ты лжешь, Валентин, – отчеканил Табола. – Обвиняешь. А в чем именно? Прекрати намеки.
Офицеры гурьбой вывалили на лестницу. И тут, озираясь, Беликов пробубнил со злостью:
– Ты, Люлин, пропащий дурак!
– Я? А не вы? может, объясните, коль уж так, почему Гусаров, которого вы уличили в воровстве, чист?
– Дурак ты, Люлин! – повторил Беликов, прищурив глаз. – Чего зверем вылупился? Жаль, не удалось тебя отчислить. Не создан ты для армии. Тюфяк ты, а я, воспитатель, видел, что ты тюфяк. И характер у тебя поганенький, скандальный. А Гусаров – боевой офицер. Перед ним нечего бегать на цырлях. Я из него военного сотворил, – Беликов закашлялся.
– Негодяй! – быстро сказал Люлин.
