Унылый храм знаний отстал, спрятавшись в прохладную тень исполинских тополей и каштанов. Неказистый речной трамвайчик перевез их на другой берег. Они миновали дощатый причал и по узкой, теряющейся в жизнерадостной буйной траве тропинке растворились в зелени леса. Где-то за стеной колючего кустарника или над головой, среди запутанных ветвей, или вообще под ногами, но где именно неизвестно, пели, жужжали, свистели, урчали, голосили и шипели, взбудораженные весенним теплом обитатели чащи.
Генка наслаждался утренней торжественной прелестью бурлящей жизни. Они молча шли по только ему известной тропке; изредка поглядывая на Лену, он желал прочесть в ее глазах лучезарных, как небо, беспокойное, томительное волнение или что-либо подобное. Но она была абсолютно спокойна. В конце концов Генка был согласен на то, чтобы Лена хоть поинтересовалась конечной целью прогулки. Но девушка также, как и он, полностью погрузилась в красоту молодящейся весны, очарованная нежными, ласкающими глаз, красками.
Неожиданно сучистая звонкая чаща распахнулась перед ними, обнажая волшебную поляну. Со всех сторон ее окружали высоченные ели, дымчатые и косматые, и, если задрать голову, то создается впечатление, что вы находитесь в глубоком колодце. Высоко, словно лампочка, разреженно зыбится солнце. Вы идете по ершистой густой траве с темно-зеленым отливом, осторожно ступая на ее мягкую подушку, хотя вам и жаль топтать нетронутый экзотический ковер. Но плотная трава распрямляется и не видно уже ваших следов.
В лицо бьют тучи второго солнца. Это тихое лесное озерцо: оно еще молодо и не успело зарасти камышом. В зеркально-гладкой, без зыби поверхнсоти, отражается весь мир до мельчайших подробностей. Даже пчела, пролетая над синей гладью, видит себя внизу. Ни ветерка. Здесь не властен он: могучие великаны взяли под защиту таинственный пятачок земли. Вокруг разносится только стук дятла или хохот лесных лягушек.
– Об этой поляне мало кто знает. Сюда трудно добраться, болота кругом. Я и еще несколько моих товарищей знают единственную тропинку, – зашептал Генка.
– Почему ты шепчешь? – спросила Лена, также шепотом.
– Здесь такая тишина… Не хочется, честно говоря, нарушать. А что здесь творится вечером, а по утру!? Птицы слетаются, наверное, со всего леса, – восторженно произнес Генка. – Это мое любимое место отдыха. Приезжаем с друзьями на несколько дней, берем с собой палатки, но лагерь ставим не на поляне, она неприкосновенна, а в отдалении. Когда мне грустно или хорошо, я тоже люблю посидеть здесь часок. И что удивительно, здесь всегда свежо, даже в самый знойный день.
Ткачук медленно опустился на чудесную, созданную самой природой софу из чистой, незапыленной травы, по верхушкам вытянувшихся ростков, и растянулся во весь рост, заложив руки за голову. Лена присела рядом.
Солнце ослепляло. Геннадий закрыл заслезившиеся глаза и мечтательно начал рассказывать девушке легенду, которая ходила вокруг этого места. Лена слушала, провожая взглядом зеленый листочек на сверкающей воде. И оторвалась только тогда, когда Генка перешел к расскажу о том, как он отдыхал здесь с друзьями. Она сломила прошлогоднюю серую былинку и осторожно стала щекотать Генке ухо, лоб, шею. Ни о чем не подозревая, юноша на настойчиво отгонял "жука".
Генка неожиданно сменил тему разговора:
– Лена, как ты относишься ко мне?
– Не знаю, в двух словах не скажешь, – удивленная вопросом, неуверенно ответила девушка. – Странно, у меня впечатление, что ты состоишь из одних вопросов.
– А ты мне, честно говоря, очень нравишься. С тобой интересно и никогда не знаешь, чего можно ожидать от тебя в следующую минуту, – Генка говорил как-то увлеченно, быстро и весело. Но успела вставить свое.
– Разве? Последнее скорее относится к тебе…, – продолжить ей не удалось.
– Как летит время! Скоро конец учебного года. Экзамены, выпускной бал… Я уеду в другой город… поступать в военное училище, – и Генка прямо задал вопрос. – Лена, ты будешь мне писать?
– Знаешь, на этой поляне не хватает только избушки на курьих ножках, – Лена засмеялась, потом быстро закрыла ладонью Генке и, нагнувшись, легко поцеловала что-то пытавшиеся произнести испекшиеся губы.
Генка осторожно убрал руку девушки со своего лба, взглянул прямо в глаза, склонившиеся над ним, и тихо, но твердо сказал:
– Я с нетерпением буду ждать твоих писем…, – к сказанному Генка добавил бы крутившиеся слова десятков книжных и сотен телевизионных героев, но признаваться в любви их языком Ткачук считал позорным и оскорбительным для такого простого предложения, которое только что произнес и которое считал своим признанием. Тогда он опять сменил резко тему и восторженно почти прокричал:
– Слушай, прошлой осенью здесь с нами случилось…
* * *
– Ткачук! Срочно к военруку. На перемене он будет ждать.
Ольга Петровна была как всегда точна, собрана, деловита.
