Он снова обрел уверенность. Теперь никакая сила не заставила бы изменить решение. В него вливалась новая жизнь, увлекая, наполня до краев каждую клеточку тела.
“Прежде всего – в спортклуб”, – решил Генка.
К чести своей, тренер вовсе не удивился встрече. Он так и сказал: – Я не сомневался, что ты придешь. – И ни словом не обмолвился об уходе.
– Я хотел вам передать, – начал было Генка, но тренер перебил: – Не надо, я знаю. Лично мое мнение – парень в военной форме – это мужчина.
Слово «мужчина» он применял редко. В его устах это значило больше, нежели обычная похвала. Немного погодя он сказал:
– Еще отец говорил мне, что у всех нас существует два неоплатных долга: перед матерью, которая нас родила, и перед Родиной, что выучила и воспитала. Навсегда запомни это, Геннадий.
Ира нанесла на картон лаконичный, бледный в разводах акварельный мазок и неохотно отложила кисточку.
– Как тебе, Ленок, нравится моя мазня?
Удачно скопировав Филина, Лена деланно сердито скосила глаза: – Скажешь тоже, так сказать… На мой вкус вполне прилично.
У мольберта она провела пальцами по шероховатостям засохшей краски на покоробившемся листе. – Вот это да! Иришка, кек естественно! Прямо типичное средневековье. Интересно, откуда?
– А-а-а… моталась в Нахичевань, кое-что набросала, – развязно, как бы между прочим, пояснила Ирка.
– Знаешь, чувствуется дыхание времени.
– Ошибаешься, подруженька, дыхание места, – торжествующе любезно поправила Ирка.
– Может быть…
Лена медленно прошлась по захламленной комнате, с любопытством всматриваясь в развешанные по стенам картины в самодельных рамках, рисунки, наброски, а художница со стороны наблюдала за ней.
– Интересно, а это кто еще? – Лена остановилась перед картиной футболиста, выполненной тушью. С бумаги пытался сойти рослый парень-симпатяга. Выиграв единоборство, он в отчаянном прыжке дотягивался до мяча, угрожая воротам, и в это мгновение черты его лица выражали и наступательный порыв, и жажду победы, и верх нечеловеческих усилий.
– Мой идеал, – восклицательно сообщила Ирка. – Мне нравятся отважные ребята.
– Та-ак, скажи откровенно, ты влюбилась в него?
– Представь себе, влюбилась, – с вызовом заявила Ирка и заразительно звонко рассмеялась.
– Вот это да! Ты еще мечтаешь?
– Брось! Я себя взрослой не считаю, и в детство к тому же иногда полезно заглянуть. А ты разве не веришь, ведь твой принц в образе Жана появился неожиданно, как в сказке. – Ирка опустилась на диван и потянула за собой подругу. – Хочешь кофе с пирожками? – вдруг спросила она и, с трудом вылезая из ввалившегося дивана, побежала на кухню.
– Сама делала, фирма гарантирует… Как сказал Филин, га киче таких не поешь. Понравятся, дам рецепт, – долетел до Лены звонкий голос подруги.
– А что такое кича? Я не поняла, где не поешь?
– Да-а-а, что-то вроде нар или тюрьмы… между прочим воспитательно-оздоровительное учреждение…
“Ирке все-таки позавидуешь”, – думала Лена, оглядывая скромное убранство комнаты. Разбросанные где попало в шкафу, на столе с графином, на полу, на рабочем месте пылящиеся картины, наброски на кальке, эскизы на плотных альбомных листах, а то и просто на страничках из записной книжки, безмолвно шептали, что в их хозяине удивительным образом сочетается спешка и постоянство.
О Генке и в самом деле можно было только мечтать, он признался в любви, а мне неспокойно. Сытый Ходанич торчит в голове. Он наверняка про меня что-то наплел. – Холодный пол. Лена подтянула коленки к подбородку. – Но зачем же доказывать, что белое это белое, а черное – черное, все образуется само собой. Только не надо втягивать Генку…”
С шумом раздвинув декоративные вьетнамские занавески, в виде тростниковых трубочек, издавших мелодичное щелканье, впорхнула Ирка с подносом в руках, на цыпочках и семеня.
– Ты не скучала без меня?
– Нет, я мысленно разговаривала с твоим идеалом. Он нашептывал, что ты бы имела больший успех у Леши…
– Фу, Ленок, вечно ты… Конечно, Леша прелесть, но в отличие от тебя я не имею обыкновения, так по-моему говорят сегодня в книгах, открываться в чем-либо первой. А если он, извини меня, немного заносчив, то пусть кусает локти. Я согласна слушать записи с Петькой, и в кафе он может сводить.
Лена, казалось, не слушала подругу. Обхватив руками колени, она сидела, грустно покачиваясь, глядя на хрустальный графин, и вдруг чутко вскинулись ее тонкие брови.
– Знаешь, иришка! Иногда у меня возникает непреодолемое желание уехать куда-нибудь! В таежную глушь или на пустынный берег моря, лысый и холодный. Чтобы никогда не видеть мерзостей, которые происходят вокруг нас и которые творят люди. Понимаешь, не видеть!
– Что с тобой, Ленок?! – встревожилась Ирка. – Мне почему-то кажется, что у тебя камень на сердце. Он не дает тебе спокойно жить. Поделись, все легче будет.
– Не переживай! Я не больна и в здравом уме, – отрезала Лена. – Просто мне становится страшно от мысли, что десять лет в школе нас учили только хорошему. Странно, но сейчас я жалею, что не учили бороться со злом. Все хорошо, все прекрасно! Кому это надо?
