– Лапшу не вешаю, абориген! – голос Ходанича как всегда раздражал , и сам о опрятно одетый, аккуратно подстриженный, отталкивал этим лоском. Он любовался собой, заслушивался густым басом в товарищеской беседе; после очередной фразы, казавшейся ему неоспоримой, он неизменно свысока оглядывал присутствующих, оценивая произведенное впечатление. В такие минуты стеклянные глаза горели самовлюбленностью, явной и грубой. В чванливо-назидательном тоне улавливалась привычка верховодить, презрение к слабым, заискивание перед сильными, не обязательно физически и тем более духовно, а только перед теми, за чьей спиной стоит целая стая, готовая в любой момент разорвать кого угодно за своего обиженного члена. В этом дворе Ходанич поставил себя вожаком. Несмотря на рано округлившийся живот, он был силен и в драках никому не уступал. Откуда исходила дикая злоба, выплескивающаяся в ярость, с которой он коршуном набрасывался на неосторожного парня, не понравившегося ему независимым видом – чаще всего в баре – никто сказать не мог. Но это было его второе, подлинное лицо, хотя, собственно, Ходанич-двойник существовал исключительно в узком кругу. В школе же он предпочитал свое второе лицо скрывать и ясно почему. Во дворе все и все ему казалось дозволенным и только Лена из класса была недоступна.
– Я с ней крутил… Ничего девочка! – Ходанич угрюмо прищелкнул языком. Первый сорт, но сорвалась. Впервые не я послал, а меня. Плевать! Я не очень страдал. Но задело, – возмущенно воскликнул Ходанич и ударил себя в грудь.
– Вот коза! – подстраиваясь под тон компаньона, дополнил Васька. – А этого-то я как облупленного знаю.
– Плевать! Ведь заявил я ей тогда – или я, или никто. Доканывал непрерывными звонками по телефону, часами простаивал в подъезде, домой не пропускал, ревел во всю глотку под гитару, даже отшил одного хахаля. Он больше не появлялся, понял с полуоборота. А она ни в какую! Но потом другой приштукатурился, здоровый, шрам на скуле. Да, ты его на дискотеке видел.
Несколько секунд он молчал, провожая бычьим взглядом исчезавшую за поворотом пару.
«Ишак… не только видел», – ругнулся Хомяков и съежился, вспомнив пудовые кулаки Филина и его угрозу.
– Так-то оно так… А что же теперь?
– Врубись, Хомяк, – ядовито улыбнулся Ходанич, – защитника-то нет, ушел Филин, в армию забрали аборигена. Я добью ее любыми путями. – Он впился глазами в Ваську. Под сморщившимся лбом хаотично бродили черные мысли. Резким движением он задернул штору.
– Так-то оно так… А, может настукаем и этому, всей компанией? – несмело предложил Васька.
– Нет, – грубо отрезал Ходанич.
– Но ты же интеллект! Мозг! Думай!
– Отвянь! Я знаю, что делать. Трогать его мы не будем. Но предпримем последний натиск на Лену. Устроим с тобой соревнование, сыграем злую шутку, – в комнате зазвенел напряженный смех.
– Ты, Хомяк, новичок в этой истории. Эта подруга не догадывается кто ты и с кем. Слепи страдальца, безумно влюбленного… Увидел и сошел с ума, не можешь жить без нее…Нашел идеал. А я буду продолжать свой натиск, даже попытаюсь якобы отшить и тебя, но здесь ты сыграешь непоколебимого, сильного духом, и я отступлю. И если все получится, как мы хотим, рассмеемся ей прямо в глаза. Это будет неотвратимый удар. Удар по ее гордости! Ну как? Завтра же начнем, налаживай связь, звони, пиши письма. Тебе, Хомяк, и карты в руки.
– Так оно так… А Ткачук? – поинтересовался Хомяков, глядя на Ходанича несмелым взором.
– Плевать! Он у нее недавно. Все зависит от тебя. Но смотри, не срежься. – Ходанич последнюю фразу говорил твердо, уверенно, как будто затея уже принята и возражений быть не может.
– За счастье!
Рука Хоаякова нащупала тумблер проигрывателя, из колонок вылетел и разбился о стену напротив дикий вой, за которым прыгающими надрывными всплесками поскакали обрывки звуков. Через несколько минут Ходанич смеялся цинично и пошло шутил, предвкушая плоды задуманного…
Они сидели под навесом полюбившейся беседки, искренне наслаждаясь вечерним безмолвием. Белокурая девушка, в которой вы конечно же узнали Лену, смотрела на кроткое расплывшееся в легкой дымке пятно луны, и та, как будто подмигивала ей. На перилах, облокотившись плечом на вертикальную балку, сидел Генка. Он не сводил очарованных глаз с лица Лены, обеленного призрачным светом ночного маслянистого пятака.
