– Чуешь, абориген! Кому адресует она свои слезные излияния?
Но Хомяков не дослушал его и бросил трубку: – Урод!
А утром Ходанич читал перед классом душевные творения Елены, лицемерил, размахивал руками, подобно страдающему влюбленному. И высокие, страстные слова, вылетавшие из уст холеного, с иголочки одетого наглеца, попахивающего «Консулом», превращались в грубые и пошловатые.
Когда Лена зашла в класс, то долго не могла понять, почему все смотрят на нее. Сознание еще не воспринимало смысла комментариев, ошметьями срывавшихся с губ Ходанича. Она обводила взглядом каждого сидящего и везде читала настороженность, немой вопрос. И тогда она увидела Ходанича, вернее синенькую тетрадочку в его руках. Парты, доска, учительский стол мгновенно полпыли перед ней, навернулись слезы. В ту тетрадку она годами заносила самое-самое, дорогое и близкое сердцу. Пошатнувшись, она рассеянно протянула бесчувственную руку и, шагнув к Олегу, прошептала:
– Я прошу тебя… отдай.
Он грубо и больно оттолкнул ее: – Не мешай! Искусство должно принадлежать массам.
Она повторила просьбу. Он куражился.
– Я прошу тебя, – сквозь сазы шептала она, – отдай. Ну, отдай, пожалуйста. Я прошу тебя.
Ходанич торжествовал. Он кривил рот в иронической насмешке и бросал ей в лицо оскорбление за оскорблением.
– Шмара, таскаешься вечерами по барам! По дискотекам! Веселишься в компании всякого сброда! Крутишь роман с Хомяковым из соседней школы. По нему колония плачет! И ты еще смеешь говорить о чести?! Гнилой базар! Ты потеряла ее! Давно! Так давно, что сама забыла: где, с кем и когда. Высокие слова! – он артистически подпер локтем бок.
Лена продолжала стоять с протянутой рукой перед ним, возвышающимся на кафедре в надменной позе и все молила сквозь слезы:
– Отдай, пожалуйста. Отдай. Я прошу тебя.
– Да ты же ничтожество! – орал Ходанич на потеху окружающим. – Не смей говорить – пожалуйста! Ты недостойна.
Он швырнул тетрадку к ее ногам. – Держи Цветаева! Исчезни. Что ты здесь стоишь после этого? – он высоко вскинул голову и зашагал между рядами парт.
Всхлипывая, Лена подняла дневник, бережно расправила края, стряхнула пыль, и, убегая из класса, отчаянно смяла ее в маленьком кулачке…
Целыми днями Геннадий готовился к экзаменам и не выходил из дома. Никогда еще так тяжело он не переносил разлуку с кем-либо. Геннадий даже не подозревал о том, что в него может вселиться такая непреходящая грусть по человеку. Для него стало очевидным новое, еще не пережитое чувство – внезапно родившаяся любовь к девушке, теперь уже настоящая. Он не строил планов на будущее, не мечтал, просто было необходимо видеть Лену, говорить с ней, быть рядом…
Наконец экзамены начались…
… Он влетел домой. А еще через час, несуразно отвечая на вопросы озабоченной мамы, выходил из квартиры. Вот и знакомый, ставший родным двор. Он ворвался в подъезд, вызвал лифт, но не дождался и побежал наверх, перепрыгивая через три ступеньки. Дверь открыла Лена. В ее чудно вспыхнувших глазах Генка увидел неподдельную радость… Он засмеялся, осознав вдруг, каким мокрым стоял перед ней от беготни, сообразив, что забыл цветы и представив свой вид со стороны. Пробурчав что-то нескладное, Геннадий хлопнул себя ладонью по лбу и искренне, с улыбкой огорчения, виновато опустив восторженные глаза и также виновато, но для смеха заводил носком кроссовок, промычал: – Ну и башка же дырявая у меня! Забыл, честно говоря, самое главное и элементарное. Извини, так хотел тебя скорее увидеть, что все остальное упустил, – и таинственно, как будто от этих слов зависело нечто важное, прошептал, весело озираясь по сторонам, – забыл цветы…
Лена мило, всепрощающе улыбнулась: – Ничего, ничего. Это тебе цветы преподносить нужно… Как успехи на школьной apeне?
– Я отвечал на экзаменах с именем дамы сердца на устах, – низко поставленным голосом, грозно сдвинув брови, важно произнес он и рассмеялся, увлекая своим смехом Лену.
– Странно, я почему-то подумала, что не увижу тебя сегодня, – погрустнела Лена. – Тут меня развлекал один идиот из соседнего массива, приходил и признавался в любви; увидел, говорит, забыть не может. Я ему столько высказала, что хватило бы на десятерых. Бесполезно, просто маньяк какой-то! Жаль, что тебя не было.
– Может поговорить с ним, объяснить товарищу?!
– Нет, он вроде безобиден.
Геннадий опять почувствовал, как вспыхнула ревность и ненависть к этому незнакомцу. Если бы Лена сказала, что тем был Хомяков…
Они на цыпочках пробрались в коридор и тихо стали одеваться, но бдительность мамы усыпить не удалось.
– Вы уже уходите?
– Да, мама, в кино…
– Опять до утра? – она выглянула из двери кухни.
Генка отрешенно пожал плечами; но пообещал, что постараются возвратиться пораньше…
– Значит так, – перебила его кругоплечая женщина, – пораньше – понятие растяжимое. В школу еще все-таки ходите. В одиннадцать уж будьте добры…
– Ладно, пусть возвращаются в полдвенадцатого, – раздался из комнаты усмехнувшись голос отца.
Двери лифта закрылись, и они медленно поехали вниз.
– А у тебя отец, честно говоря, более лоялен, либерал! – давясь от смеха, заключил Генка.
