– Клубок! Уймись, – спокойным, но подчиняющим голосом оборвал его Генка. Лубочко запнулся от неожиданного сопротивлении, недоуменно взглянул на Генку, но из самолюбия, чтобы товарищи не посчитали крик за невыдержанность, набросился на Ткачука:
– Чего ты прешь? Не знаешь тормоза? Он нам портит… Гонять его надо, чтобы в мыле бегал!
– Ты не прав, – возразил Генка. – После драки кулаками не машут. Раньше надо было думать, когда он умирал на кроссе. Раньше! А орать сейчас, значит расписываться в собственном бессилии. Помочь надо.
Лубочко моргал глазами и сжимал челюсти так, что выступали желваки.
… Генка снова ощутил бешеный приступ тоски и одиночества Непригодность, никчемность своего положения. Блуждающе взгляд переходил с медной чеканки хрупкой грузинки на гитару, с гитары на фотографию под стеклом, где улыбались друзья в курсантских погонах. Он выбросил потухшую сигарету, затем снял со стены гитару и, слегка касаясь струн, стал наигрывать старинную, печальную, некогда забытую мелодию, а задетая душевная струна словно звучала в унисон с гитарной, тонкой и пронзительной, вызывая неясные ассоциации.
"Лена, во мне, признаться, играет месть, гадкое, неотступное желание. Это желание, как боль. И буду ли я мстить за тебя – а я буду и в том нет сомнения, – за разбитую идею или за друга, я буду мстить сначала за боль, причиненную мне, а потом за тебя. Прости, в какой-то мере я эгоист.
Прошу, не осуждай, что местью я избавляюсь от страха. И опять же, за себя. Почему? Потому что по законам чести я должен был еще тогда убить его. Ты спросишь, почему же я не сделал этого? Я отвечу начистоту, хоть и горько сознаться – я испугался. Честно говоря, испугался еще одной смерти и наказания. Глупый, я побоялся, что меня поставят с ним на одну черту – убийца – а не усповоил истину, что давно стою с ним на одной черте, ибо утратив честь, я убил себя. Я боялся наказания за то, что еще не совершил, не предполагая, что уже подписал приговор тем, что не убил его. Меня ожидает неизбежная расплата за этот грех всепрощения неотомщенному врагу. Два с половиной года я топтался перед выбором: убить нельзя, но и не убить тоже нельзя. Но сейчас я, честно говоря, не топчусь. Я выбрал. Мне жутко и тягостно. Если бы ты знала, как немеет язык при мысли, что тебя никогда не вернуть, а он ходит по этой земле, в этом парке, где мы с тобой когда-то гуляли, заглядывает иногда в «Нектар», чтобы выпить чашечку кофе. Он смеется, он радуется жизни. А тебя нет, уже нет, вообще нет, никогда, никогда…»
Генка не слышал дверного звонка, не сразу заметил, что в комнату кто-то вошел, и скинув оцепенение лишь когда обладатель одежды полярников, слегка припорошенных снегом и окутанный паром заслонил свет и завопил: – Старик! Салабон несчастный! В каких небесах тебя черти носили!
Филин стиснул Ткачука в железных объятиях. Отстранился, чтобы лучше разглядеть, и вторично сдавил с еще большей энергией.
Серега, честно говоря, я не ждал тебя, – бормотал Генка, с трудом выдерживая натиск Филина. – Ну, хватит, отпусти…
– Действительно, как говорится, к черту телячьи нежности. Филин по-мужски с силой сжал протянутую руку и, расстегнув пуговицы, скинул куртку. – Когда приехал?
– Ночью на самолете. Часа в два. Билет еле достал. Вечная проблема, аж надоело.
– Понимаю, старик, – согласился Филин, стягивая ботинки. – А что в отпуск раньше отпустили?
– Так точно, – соврал Генка, разом нахмурившись. Потом ни с того ни с сего хлопнул Филина по плечу. – Слушай, Серега, давай за встречу, а?
– Ну, как говорится, за встречу, – улыбнулся Филин и пригрозил пальцем, – ты ведь спортсмен, старик.
– Какой там спортсмен.
Генка ушел на кухню и вернулся с бутылкой вина и стаканами. Налил. Молча выпили.
– Серега, расскажи, как там, в Афгане? Стреляют?
– Скажешь тоже?.. Нет, старик, не буду, не хочу. Не хочу вспоминать, – утирая губы, сказал Филин, привыкший, как впрочем, и Генка к грубым репликам в мужском коллективе.
Генка налил во второй раз: – Ну что, поехали?
Филин резко отставил стакан, расплескав вино: – Не понял!? Ты же не пил? – Он посмотрел на Ткачука долгим изучающим взглядом. – Это ты в училище научился? Позволь узнать?
Генка усмехнулся, но в глазах постепенно потухли радостные огоньки, вызванные внезапным вторжением старого друга. Он медленно вращал стакан на столе.
– Знаешь, Серега, честно говоря, я пребываю в каком-то кошмарном сне. Ничего кроме отвращения. Да, да, полная апатия и полное безразличие ко всему, – он говорил иронично и при этом покусывал губу. – Я давно причислил себя к категории неудачников. Счастье – для других, я это… Эх! – Он безнадежно махнул рукой и, вытащив из вороха бумаг газету, кинул Филину.
– Читай. Там ответ на все вопросы.
Он закинул ногу на ногу и закурил новую сигарету.
Филин читал, изредка поднимая глаза и глядя на Генку.
