– А ты подлец! Настоящий негодяй… Честно говоря, никогда не верил, что такой может появиться и жить у нас. Откуда? И вот ты во всей своей красе. Когда узнал о смерти, я хотел убить тебя. И раздавил бы, как клопа. Хоть это и противоречит нашей гуманности. – На шее Генки на мгновение вздулась синяя жила, запрыгали скулы, пальцы сжатых кулаков побелели. – Для меня с такой очевидностью стала вдруг ясна твоя бесполезность… У нас создано множество воспитательных учреждений. Начинают воспитывать в детском саду, обрабатывают в школе, шлифуют в семье, на работе, в институтах. Есть, конечно, тюрьма. Но на для заблудившихся, для тех, кто по глупости рядом с такими, как ты, и не превратившихся еще в подобного подлеца. Однако нигде тебя не воспитали, или где-то просмотрели, или вообще не занимались тобой. И уже не воспитают даже в колонии. И ты не один такой! С вами няньчаются, лелеют, оберегают… Вот результат. Ты будешь «сидеть», но что толку? Если и посадят, выйдешь оттуда прежним подлецом, каким и был, и останешься им навсегда.
Генка не кричал, не сбивался, говорил спокойно, и сам замечал, что говорит больше для себя, чем для лежащего напротив и нагло ухмыляющегося.
– Есть у меня одна мечта – жаль не осуществимая – свезти и бросить бы всех вас, подонков, на необитаемый остров. Остров подлецов. На произвол судьбы. Изолировать от мира! Может быть, там кто-нибудь и увидел бы себя и ужаснулся! Но это мечта. И поэтому я решил уничтожить тебя… – Ткачук замолчал. Паралитически подошел ближе и склонился над парнем. – Но убийство противоречит сущности, званию человека. Не стану ли я похож на тебя, если позволю себе этот шаг?! У тебя есть мать, которая тебя любит; ты подлец, а она любит! У меня тоже есть мать. И если бы я убил, пережила ли она то, что ее сын убийца? А твоя? Нет, слишком большая цена за избавление от одного негодяя. За одной жизнью тянуть на тот свет несколько других… Я решил, что это чересчур огромная цена, а может и неверно решил, может завтра ты исковеркаешь жизнь еще не одному человеку? Может тебя и осудят, но что толку, если ты сам себя не осудил, если совесть у тебя у убийцы молчит?! Таких, как ты, расстреливают за более тяжкие преступления, и земля в этот день вздыхает с облегчением.
Ткачук дернул за пуговицу рубашки, вырвав с треском, и возбужденно, как будто раскрыл огромную тайну, продолжил:
– А ведь тебя расстреляют. Может не сейчас, но за следующее твое преступление, твою подлость, расстреляют обязательно. Жаль только, что тебе дадут совершить ее. Присечь бы теперь! Но нельзя. Они надеются, что ты изменишься. Это их промах. Я все сказал.
Генка развернулся и хотел идти, но его остановил остервенелый рык Ходанича:
– Тормозни, брат лихой!
Заскрипел диван. Ткачук обернулся. Грузное тело с шипением медленно слезло на пол. Ходанич вытянул шею с лошадиной головой вперед, челюсть его выдвинулась, ноздри сумасшедшие раздувались, ноги попеременно дергались, сгибаясь в коленях, глаза вылазили из орбит.
– Хотел бы посмотреть, как ты меня собирался убить!
Парень, брызгая слюной, отвратительно, нервически засмеялся. – Ну, давай! Убивай! Из твоего долгого базара я понял, что от меня нужно избавить человечество. Другого выхода нет! Смерть!
В его руке блеснуло со щелчком вылетевшее лезвие ножа. Ходанич двинулся на Генку. Их разделяло чуть больше шага, когда Генка схватил стул и со всего маху разбил его об Ходанича. Олег упал и лежал, не шевелившись какое-то время, облокотившись плечом о стену, со страдающим от боли лицом. Попытался приподняться, но не мог. Генка ударил его еще раз, потом еще. "Все же не надо было сдерживать себя раньше. А сейчас не могу, в дерьме пачкаться не хочу".
Генка вышел из квартиры, скорее вылетел из подъезда и только здесь, вздохнув глубоко свежий хмельной воздух, почувствовал как противно было даже дышать там, наверху, вместе с этим мерзавцем, как давили зловещие стены и потолок квартиры, где жила подлость, подъезда, где жил негодяй, как невыносимо было ощущать эту мерзость рядом с собой.
Над головой раздался хлопок. Белый купол наполнился. Генка подергал за стропы. «Вверх я сто ли лечу, или завис?» И вот оно подлинное упоение, высший экстаз прыжка. Хотелось обнять весь мир и закричать от радости.
Тишина. «Тишина». Они спокойно переговаривались, находясь за сто метров друг от друга… Генка очнулся. За окном по-прежнему, кружась, падал снег. Все устало, уснуло, успокоилось в этой комнате, и только с газетной полосы лукаво улыбался мужественный курсант, прообраз Генки. Встретившись с ним взглядом, Ткачук насупился, уронил голову, на переносицу легла глубокая складка. Пальцы непроизвольно вытащили из шуршащей пачки сигарету, вставили в уголок губ, поднесли с вонючим серным дымком спичку. С непривычки Генка закашлялся, глаза заслезились, но он машинально продолжал сосать фильтр. Голова кружилась.
ГЛАВА III
