Все четверо были поистине одержимы творчеством и невероятно продуктивны; именно поэтому на них и остановился мой выбор. Что поражает во всех этих людях, так это то, что каждый из них сумел преобразовать присущий всем им скептицизм в действие и цель для жизни своего воображения. В этом состоит важное отличие от двух расхожих (хотя и не оспариваемых мною) представлений: о пользе пауз в творческой работе и о необходимости поддержания здорового баланса работы и жизни. Конечная цель последней рекомендации, которую направо и налево раздают гуру бизнеса и торговли, заключается в поддержании перманентного состояния полной готовности к максимально эффективной и сосредоточенной работе.
Трейси Эмин вышла из кататонического срыва не для того, чтобы заправить постель, а чтобы сохранить ее неубранной (unmade). Для нее, как и для Уорхола, Уэллса, Дикинсон и Уоллеса, не стоял вопрос об удалении приставки без- в слове «бездействие». Как ни странно, творческий акт включает в себя бездеятельное состояние. Во всяком случае, истощение, сон, чревоугодие, расточительство, мечтательность, апатия обладали необычайной притягательностью в глазах моих героев – как в жизни, так и в творчестве.
Прежде неработа ценилась исключительно в свете ее полезности для работы. Полагаю, пришло время утвердить неработу со всем ее богатым творческим потенциалом в своих правах.
Много лет назад мне довелось в течение нескольких зимних месяцев ежедневно ухаживать за кроликом по имени Рр. Очень скоро я обнаружил, что в этом занятии – позже ему положила конец лиса, оторвавшая кролику голову, – меня раздражало всё: маленькие смолистые катышки, вечно висевшие у кролика на хвосте, комки размокшего сена, приставшие к днищу клетки. Проблемой был и сам Рр.
Кролики, какими я знал их в детстве по книгам Льюиса Кэрролла и Беатрис Поттер, а также по мультфильмам Уолта Диснея и Текса Эйвери, внушили мне заблуждение, от которого я не избавился и повзрослев, – будто эти милые животные испытывают те же чувства, что и люди. Нет, я не рассчитывал, что Рр будет озорным, добродушным или всегда немного встревоженным, но всё же полагал, что вправе ожидать от него минимальных проявлений сентиментальности: приветливого взгляда, ласкового прикосновения лапки к щеке…
Возможно, именно невозмутимость кроликов является причиной того, что мы стремимся наделить их несвойственными им качествами. Рр показал мне, насколько это бессмысленно. Его теплое пушистое тельце лежало у меня на руках, однако он не давал и малейшего повода предположить, что мы с ним живем в одном мире: никак не проявлял ни приязни, ни недовольства, ни любопытства, ни благодарности. И я начал понимать, почему дети злятся, когда домашние животные и младенцы не реагируют на их попытки завязать разговор.
Какое-то время я раздражался из-за того, что Рр ко мне безразличен и у меня не получается сократить разделяющую нас дистанцию. Даже когда он сворачивался на мне калачиком, казалось, что я для него значу не больше, чем щепки из его клетки.
У этой невозмутимости есть много общего с коровьим ступором, превосходно описанным Ницше в его раннем тексте о пользе истории. Стадо, пишет он, пасется, «тесно привязанное в своей радости и в своем страдании к столбу мгновения, и потому не знает ни меланхолии, ни пресыщения»34. Так и Рр не испытывал ни сожалений о прошлом, ни тревог по поводу будущего. Он не томился бременем воспоминаний и ожиданий, а потому не скучал по мне и не радовался при моем появлении. И хотя утоление всех его базовых потребностей зависело от меня, из-за его бесчувственности ни я сам, ни мои переживания не значили для него ровным счетом ничего. Даже странно, что такое примитивное существо могло быть настолько жестоким.
Отчасти проблема заключалась в неудачном моменте. В ту пору я активно изучал психоанализ, сохраняя за собой полную ставку в университете, и постоянно перемещался из одного физического – и ментального – пространства в другое. Возвращаясь к Рр, я чувствовал себя совершенно истощенным и тяготился мыслью о том, что трачу время, которого мне катастрофически не хватало, на тупого неблагодарного кролика.
Однако со временем мое негодование – под влиянием того самого истощения, что служило его источником, – стало уступать место другому чувству. Во мне затеплилась какая-то новая близость с безответным питомцем. Вымотавшись за день, я садился рядом с клеткой и смотрел, как Рр снует по своей параллельной вселенной, пытаясь соприкоснуться с тайной, недоступной в свою очередь для него, – с моей собственной невозмутимостью, замкнутой на самой себе. Я как бы заговаривал с его неспособностью заговорить со мной. Теряясь в его отсутствующем взгляде и бесцельной деятельности, я сопереживал и немного завидовал его безучастности по отношению к внешнему миру и ко мне.