Нерадивый ученик полностью

Этажом ниже Тефтель Маллиган съезжал с квартиры; пьянка длилась уже сороковой час. На кухонном полу, среди груды пустых бутылок из-под шампанского, Шандор Рохас с тремя дружками резались в покер и спасались от сна бензедрином и «Хайдсиком»{78}. В гостиной Дюк, Винсент, Кринкл и Пако, склонившись над засунутым в корзину для бумаг пятнадцатидюймовым динамиком, внимали двадцатисемиваттному звучанию «Богатырских ворот». Все они носили темные очки в роговой оправе и с блаженными лицами курили престранные папироски, содержавшие вовсе не табак, как вы могли бы подумать, а модифицированную разновидность cannabis sativa. Это был квартет Дюка ди Анхелиса. Они записывались на местной студии «Тамбу» и имели на своем счету только десятидюймовый лонгплей «Песни дальнего космоса». Время от времени кто-нибудь смахивал пепел прямо в конус диффузора, чтобы посмотреть, как подпрыгивают частички гари. Сам Тефтель спал у окна, прижимая к груди, словно плюшевого медвежонка, пустой полуторалитровый пузырь. Несколько девушек – то ли секретарш из Госдепартамента, то ли референток из АНБ{79} – в полном отрубе лежали на кушетках и креслах; одна из них предпочла ванну.

Это было начало февраля 1957 года, в те времена, когда в Вашингтоне ошивалось множество потенциальных экспатов, норовивших при встрече рассказать, как в один прекрасный день они отправятся в Европу, чтобы заняться настоящим делом, но сейчас, судя по всему, перебивавшихся на обычной госслужбе. Все они относились к своему положению с легкой иронией. Например, они устраивали вечеринки для полиглотов, где новичка просто игнорировали, если он был не в состоянии поддерживать разговор одновременно на трех-четырех языках. Они могли неделями торчать в армянских закусочных и вдобавок зазывали вас отведать булгур с ягненком{80} на крошечных кухоньках, увешанных афишами корриды. Они крутили романы со знойными девушками из Андалусии или Средиземноморья, изучавшими в Джорджтауне экономику. У них был свой «Ле Дом» на Висконсин-авеню{81} – университетский погребок-ратскеллер{82} «Старый Гейдельберг»; и пусть весной вокруг вместо лип цвели вишни, но и в этом полусне им порой удавалось, как они выражались, словить кайф.

К этому моменту Тефтелева вечеринка должна была вот-вот обрести второе дыхание. За окном шел дождь. Вода журчала по толю крыши и, разбиваясь мелкими брызгами о носы, лбы и губы деревянных горгулий, слюной стекала по оконным стеклам. Накануне шел снег, а за день до того дул штормовой ветер, а еще раньше – город сверкал под солнцем, как в апреле, хотя на календаре было начало февраля. Странная это пора в Вашингтоне, псевдовесна. Тут тебе и день рождения Линкольна, и китайский Новый год, и сиротский сквознячок на улице: вишни расцветут еще не скоро, и, как поет Сара Воан, весна, наверное, немного запоздает{83}. Обычно компании, подобные той, что собираются будними днями в «Старом Гейдельберге» выпить вюрцбургского и спеть «Лили Марлен» (не говоря уже о «Душечке Сигмы-Хи»{84}), неизбежно и неисправимо романтичны. А каждому настоящему романтику известно, что душа (spiritus, ruach, pneuma){85} не что иное, как воздух; и совершенно естественно, что атмосферные возмущения отзываются в тех, кто эту атмосферу вдыхает. Так что климат вмешивается не только в общественные дела – праздники или туристские развлечения, – но и в частные, словно эта пора составляет в фуге года стретто{86}: непредсказуемая погода, бесцельные любови, бездумные обещания; и эти месяцы пробегают как во сне, тем более что позже, как ни странно, ветры, дожди, страсти февраля и марта никогда не вспоминаются в этом городе, как будто их и вовсе не было.