Событие выдающегося для науки значения проходило буднично. Проделав порцию пассов, Пюисегюр ждал появления криза. Но, увы, не криз привычный наступил, а произошло нечто другое: стоявший столбом Виктор с ходу впал в состояние, напоминающее по внешней картине сон. Однако это был очень странный сон. Глаза Виктора глубоко закатились, лицо окаменело, а тело приобрело восковую гибкость. Оно настолько сильно прогнулось назад, что другой давно бы упал. Опасаясь, что пациент, не приведи господи, ушибется, Пюисегюр поспешил придать телу вертикальное положение. Это ему удалось, хотя потребовалось приложить немалые усилия. И не потому, что Виктор сопротивлялся, просто мышцы его отчего-то одеревенели. Когда же Пюисегюр вернул тело в исходное положение, оно снова застыло, как скульптура. Едва успев отдышаться от этого сюрприза, Пюисегюр решил полюбопытствовать. Он поочередно изменял позицию руки, предплечья, кисти, пальцев. Удивительно, они без видимого напряжения удерживались в самых причудливых положениях. «Хорошенькое начало, — пронеслось в голове у Пюисегюра. — Ни о чем подобном мне до сих пор слышать не приходилось».
Не понимая, что происходит с пациентом, маркиз не на шутку встревожился. «Лучше всего прекратить лечение», — решил он. Но как это сделать, он не знал. Сначала попробовал трясти застывшую «скульптуру». Но тщетно. Виктор никак не реагировал. Вспомнив, что в чувство приводят уколами иглы, маркиз решил попробовать. Иголки под рукой не оказалось, пришлось идти в дальнюю комнату. Вернувшись, он застал «скульптуру» в том же положении. Единственной новостью была муха, удобно расположившаяся на щеке чудесным образом одеревеневшего Виктора. Сначала осторожно, затем все сильнее и сильнее Пюисегюр колол пастуха иголкой, но он оставался бесчувственным. «Что делать?» — лихорадочно думал Пюисегюр. Из стоявшего рядом комода он достал нюхательные капли с резким запахом. Но и это обычно эффективное при обморочных состояниях средство не вывело пациента из пугающего оцепенения. Пюисегюра удивило, что на все предпринимаемые им меры Виктор никак не реагировал — ни жестом, ни мимикой. Не мог же маркиз тогда знать, что нечувствительность является атрибутом состояния, в которое впал его пациент.
Нет нужды описывать, насколько Пюисегюр был озадачен непредсказуемо развивавшимися событиями. Он уже отчаялся чего-нибудь добиться, как совершенно спонтанно пришло решение. Зычным голосом военного, как принято на плацу, он приказал «скульптуре»: «Встать!» Можно только вообразить, каково было изумление маркиза, когда застывшее изваяние резко поднялось, будто все это время только и ожидало команды. Почувствовав уверенность, Пюисегюр отдал следующее распоряжение: «Марш!» Виктор пошел, послушный воле отдавшего приказ. Вид уверенно передвигавшегося пастуха был таков, будто он вовсе и не спит, а, прищурив глаза, просто валяет дурака.
Неожиданно для себя Пюисегюр с ним заговорил, и — о, чудо! — парень ответил, да так внятно и складно, как никогда доселе не говорил. Да, тут было чему удивиться… В обычной жизни Виктор был скован, заикался и говорил на местном диалекте, а тут непринужденно заговорил длинными фразами с правильно согласованными падежами на хорошем французском языке. Вот оно революционное открытие Пюисегюра: подчиняемость и словесная связь с загипнотизированным лицом, так называемый раппорт. Как мы далее покажем, эта связь и эта подчиняемость приведут к исключительным последствиям в медицине, а именно к воздействию на больного словами в целях регуляции его нервной, иммунной и эндокринной систем.
Дальнейшее преображение пастуха произошло стремительно и было неслыханным. Когда маркиз приказал Виктору сесть, тот вальяжно развалился в кресле. Пюисегюр говорил, что «меланхолического вида простолюдин с холодным выражением лица и застывшим взглядом держался с большим достоинством». Бывший «раб», вдруг ставший господином, церемонно положил ногу на ногу, как делает важный джентльмен, и заговорил нравоучительным тоном. Мало того, он явно не по чину то и дело подчеркивал свое превосходство. При этом манеры его были изысканными, а лицо стало таким оживленным, что глаза не казались закрытыми. Происходящее настолько потрясло маркиза, что в первый момент он потерял дар речи. Спустя время, вспоминая этот эпизод, Пюисегюр запишет в своем дневнике: «Разница между состояниями провоцированного сомнамбулизма и бодрствования столь разительна, что приходится думать о двух способах существования. Это походит на то, как если бы в сомнамбулизме и бодрствовании находились два совершенно разных человека» (Puysegur, 1813).
