— Слышу.
На друзей пока не обращали особого внимания. Лишь горбатый трактирщик изредка бросал на них испытующие взоры, и нос его начинал шевелиться, а ноздри хищно раздуваться.
Степан, наконец, решился. Взял деревянную двузубчатую вилку. С трудом подцепил ею комок свалявшихся-сварившихся овощей, первоначальный вид и смысл которых был утрачен безвозвратно. Зажмурившись, засунул всё это в рот. И улыбнулся.
— Нормально? — спросил Лаврушин.
— Кхе, — отозвался Степан.
И стало понятно, что это не улыбка, а гримаса. И не радости, а отвращения. И не ответил он вовсе, а просто борется с подступающей к давно вырезанным гландам тошнотой.
Степан выплюнул всё, прокашлялся, долго вытирал рот.
— Люди это не едят, — заключил он.
Неожиданно старуха разжала руки, высыпала порошок и потянулась к своей котомке. Вытащила из неё большую морскую раковину. Прижала к уху. Затрясла головой, будто услышала в раковине что-то поразившие её. Потом, заозираясь, стала буравить окружающих своими вспыхнувшими рубиново глазами. Затем ещё раз прислушалась к раковине и заорала сухо, кашляюще, сипяще:
— Розыск!
Её вопль легко перекрыл пьяный галдёж. Повисла тишина. А потом она взорвалась, раскололась голосами.
— Как — розыск?
— Где розыск?
— Кого?
— Беглые! — заорала старуха.
— Беглые, — пролетел озадаченный шелест.
— Беглые! — повторила старуха.
И все взоры как по команде обратились к Лаврушину и Степану. Опять повисло молчание, на этот раз куда молчаливее. Гробовое молчание — к этому случаю подходит лучше всего.
В общем-то, нечего было переться в эту забегаловку — с самого начала ведь было понятно, что добром всё не кончится. Странно, что удалось протянуть здесь столько времени, и на друзей не набросились сразу.
Всё пришло в движение. Отложил свою дудочку гигант-урод. Обхватил широкоплечий мужичок с ноготок свой топор и счастливо многообещающе заулыбался. Пришли в движение крошечные фигуры в балахонах. И «питекантропы», смахнув со стола остатки доеденного быка и выковыривая ножами куски мяса из зубов, двинулись вперёд. «Кабальеро» взялся за эфес шпаги. Всадник вытащил стилет.
Выход был недалеко. Но его заслонил горбатый хозяин, рядом с ним застыл привратник с дубиной.
Посетители молчаливо надвигались. И это молчание было самым пугающим. Так молчат те, у кого есть ясная цель и нет желания терять время на никчёмные разговоры.
— Боже, — прошептал Лаврушин, видя оскалившиеся в торжестувующих улыбках нечеловеческие лица, слюну, стекающую по подбородкам, кривые острые зубы.
Он начал истово креститься, прижимаясь к бревенчатой стене. Что, как не крёстное знамение, есть лучшее орудие от нечисти. На миг враги замерли, и послышался недовольный шёпот-шуршание. Но всего лишь на миг.
— Ужин. Хороший ужин, господа, — произнёс горбун.
И враги снова, правда, куда осторожнее, двинулись вперёд. Теперь можно было протянуть руку и ухватить за нос ближайших.
Лаврушин прищурился. Должен быть выход. Как бы плохо не было, он всегда находился. Слишком часто друзья видели смерть. И всегда находили этот выход.
Он вдруг заметил, что сжимает в руке двузубую вилку, которой приготовился полоснуть по ближайшей морде. Да, это будет борьба дохляка со слоном с помощью зубочистки! Он откинул вилку. И нащупал «пианино».
Он был не готов к нему. Он знал, что не сможет овладеть его силой. Но… Но всё равно пальцы его мягко коснулись клавиш.
Густой звук поплыл по таверне. Заклубился дым, вырываясь из камина. Каркнув, тяжело поднялся ворон под потолок. Рванули врассыпную летучие мыши, а кот-котище с мявом забился под лавку.
Нечисть немножко отпрянула.
— А, боитесь, — ликующе воскликнул Лаврушин.
И тут понял, что вся свора кинется сейчас на них. У него оставался миг.
Он нажал опять одновременно на три клавиши.
На этот раз обрушилась страшная какофония. Стены тяжело вздрогнули, как при землетрясении. Стало понятно, что материя, из которой состоит окружающее, сейчас не выдержит и порвётся гнилой мешковиной.
Почувствовала это и нечисть.
— Ну, — Лаврушин сделал вид, что нажимает на следующую клавишу.
И нечисть с визгом бросилась прочь, начала забиваться по углам, отпихивая, расшвыривая друг друга.
— Музыкант! — послышался вопль, в котором был ужас.
— Музыкант! — вторили ему вопли, полные отчаянья.
— Сматываемся, — крикнул Лаврушин.
Друзья кинулись в освободившийся проход, выбежали во дворик.
— Кони, — мазнул рукой Степан.
Он попытался красиво, как в фильмах, вскочить на осёдланного чёрного коня. Конь заржал, ударил копытами. Степан шарахнулся в сторону.
— Оставь его! — прикрикнул Лаврушин, с кряканьем отодвигая тяжеленный засов.
Действительно, наездники из детей мегаполиса были никакие, так что и заморачиваться с гордыми животными не стоило.
