— Колдун. Ещё в семнадцатом веке его приговорили к сожжению. Сатанинская сила перекинула его через времена. А потом он попал в Ледовую Церемонию.
— Куда? — удивился Лаврушин.
— Вы и этого не знаете? — в голосе графа скользнуло недоумение.
— Нет.
— Тогда щажу вашу безмятежность. Некоторые знания лучше постичь как можно позже… Не затруднит вас поведать о ваших приключениях, которые наверняка достойны перьев самых достойных летописцев?
— Не затруднит, — Лаврушин решил, что секрета из их истории делать нет никакого смысла. И рассказал всё, как на духу.
— Чернокнижник достиг своего, — заключил граф, дослушав рассказ о бое в чернушной Москве.
— Что вы имеете в виду? — спросил Лаврушин.
— Он заманил вас в мир, где у вас нет ни малейшего шанса.
— Сюда?
— Да. Это его мир.
— Что нам теперь делать?
— Пока вы мои гости, вам не о чем беспокоиться. Располагайтесь в комнатах. А потом — ужин.
— С кровью? — хмыкнул Степан.
— Я похож на тех, чьи манеры дурны и кто не ведает о правилах гостеприимства?
— Покорно прошу прощения.
— Тогда жду к ужину…
Звучала изумительно красивая, с мягкими переходами, грустная, какая-то потусторонняя музыка. Да и оркестр был не от мира сего. Бледные, полупрозрачные пальцы бегали по клавишам клавесина и сжимали смычки едва угадывающихся скрипок. Через призрачные фигуры музыкантов проходил неуверенный, трепещущий свет свечей.
Стол ломился от изысканных яств. Здесь были жареные соловьиные языки, гусиные паштеты, дичь, ну и, конечно, розовые и белые старые добрые вина. У пищи был особый вкус. Это была сказочная гурманская гармония — нечто удивительное, похожее на вкус земной пищи, но и неуловимо отличающееся от неё. По залу скользили молчаливые тени — слуги приносили всё новые блюда.
Во всём здесь было очарование полутьмы, размытых теней и неясных бликов. Странный, притягательный, сладостный мир бесплодного, но прекрасного томления духа.
Граф ничего не ел. Перед ним стоял полупустой кубок с кроваво-красным вином, но он едва пригубил его. Он блестяще владел искусством светского разговора. Обтекаемые фразы, вежливые обороты — кажется, в них есть что-то важное, но на самом деле — из них не извлечёшь ничего. А у Лаврушина было немало вопросов. Наконец, решив нарушить правила хорошего тона, перед тем, как подали сладкое, он произнёс:
— Здесь все твердят о мобилизации.
— И неудивительно, — на лице графа появилось недовольное выражение.
— Что такое мобилизация?
— Призыв на войну, что же ещё.
— Но о какой мобилизации говорили в «Таверне у сухой речки»?
— На большую войну.
— О мобилизации долдонят во всех измерениях.
— Значит, это очень большая война, — усмехнулся граф Дракула.
— Большая война — большая беда.
— Всё зависит от точки зрения, — пожал плечами граф.
— И вас тоже касается мобилизация?
— Меня? — граф улыбнулся неуместности такой постановки вопроса. — Граф Дракула стоит особняком. Он не играет в холодные игры. Его не трогает наступление льдов.
— Льдов?
— Вам и это неизвестно?
— Нет.
— Завидую вам. Как это прекрасно — находиться в полном неведении… Ещё вина!
Вино было лёгкое и лишь слегка туманило голову. И его хотелось всё больше.
— Вы слышали о Большом Японце? — начал напирать Степан.
— Его здесь нет, — губы Дракулы тронула усмешка.
— И не бывает?
— Бывает, — с таинственной многозначительностью произнёс граф.
Лаврушин удивлялся своему аппетиту. А ещё больше удивлялся, что не ощущались, как он обожрался, будто последний свин. На желудке было легко. И на душе — тоже.
Лунный свет струился в стрельчатые окна. И свечи горели не жёлто, а холодно, голубовато-серебристо. В вампирьем замке было что-то магнетическое, притягательное. И это пугало.
Трапеза была нарушена самым наглым образом.
Послышался резкий хлопок, будто рванула хлопушка. И рядом со столом возник Чернокнижник. Он был в том же одеянии, в тех же чёрных очках, только без своего любимого барбоса. Он удовлетворённо произнёс:
— Здесь.
Лаврушин поперхнулся розовым вином. А Степан сжал обеденный нож, которым вполне можно было забить кабана.
— Не помню, чтобы направлял вам приглашение, мой друг, — сказал граф. — Но всё равно спасибо, что решили скрасить моё одиночество. Присаживайтесь.
— Мне нужны они! — Чернокнижник ткнул пальцем в Лаврушина.
— Мои гости?
— Но не мои. Это мой мир, граф. Вы знаете об этом.
— Но ведь и вы знаете, что Дракулы никогда не нарушали законов гостеприимства.
— Когда-то надо начинать. Я забираю их с собой.
— Вы ошибаетесь. Вы не возьмёте их.
— Нет, тут вы ошибаетесь, граф, — Чернокнижник извлёк из кармана два вырванных человеческих глаза, и они, зашевелившись, уставились на Дракулу. Зрелище было не для слабонервных.
— Битва? — спросил граф.
— Зачем? Просто отдайте их мне.
— Нет.
— Мои слуги сейчас под стенами вашего замка.
— Под неприступными стенами, Чернокнижник.
— Да? Но там мобилизованные из многих миров.
Лаврушин медленно повернул голову. Ох, как ему не хотелось её поворачивать. И не хотелось глядеть в окна.
За окнами копошилась тьма. Мерцали бледные огоньки, они хаотично перемещались. И там будто бугрилось что-то огромное, неизмеримо мерзкое.
