Гиббс ушёл, поняв, что я не стану его слушать. Мне было всё равно, ровно до тех пор, пока мышь не скрылась где-то под кроватью — и все те демоны, что вроде бы отступили, накинулись снова, почуяв моё одиночество и уязвимость. Бежать было некуда, а так хотелось. Я перевернулась на спину, вперилась взглядом в доски, вслух принялась считать трещины, но голос всё больше дрожал, звучал, как свист спускаемого воздушного шарика. Взгляд размывался из-за слёз. Я резко откинула простыню. Ступни коснулись пыльного прохладного пола. Стоило подняться, и на рёбрах точно цепь затянули: я с грохотом рухнула на колени. Рука прижалась к туловищу, как будто смогла бы удержать внутренности, реши они вывалиться. В комнатку неслышно вбежала Тереса, тут же кинулась ко мне, помогая подняться, и попыталась уложить меня обратно.
— Нет! Я хочу уйти! Уйти! Дайте одежду! Да без разницы что! — задыхаясь от давящей боли, сквозь зубы выкрикивала я. Она часто закачала головой, что-то показала руками и поспешно вышла.
У окна стоял ещё один табурет с ведром воды. Держась за койку, я переставляла ноги всё с большим усердием и наконец рывком преодолела эти два шага. В воде плавал дохлый таракан и муха. Взгляд медленно проследил, пока они описали по ведру подобие круга, потом я выбросила их на пол. Вода была тёплая, подтухала. С трудом оторвав вторую руку от рёбер и отчего-то удивившись, что не рассыпалась, как скелет в школьном кабинете, я набрала воды и брызнула в лицо. Раз, другой. Опять удивление. Будто ожидала шипения кислоты. Я склонилась ниже, омыла лицо, задержав ладони, провела назад по волосам, снова по лицу, опустила… Вырвался беззвучный крик. Ведро загрохотало по полу, заливая ступни водой. Взгляд сгорал — а на ладонях поблёскивала багровым кровь. Я запрокинула голову, зажмурилась. Сердце будто сжал в руке великан с явным намерением стереть в труху. Пять секунд. Веки боязливо приподнялись, я медленно опустила взгляд: ничего. Только потом краем глаза поймала застывшую в дверном проёме Тересу с тёмной юбкой в руках. Она не проявляла никаких эмоций, но в глазах читалось явное облегчение от осознания, что я уйду. И, скорее всего, никогда не вернусь.
Я не стала дожидаться, пока Тереса найдёт лиф платья или рубашку, а она не торопилась. Боль разошлась по всему телу и стала привычной: можно было передвигаться. Длинный подол тихо шелестел по пыльной дороге. Под голыми ступнями будто чувствовалась каждая песчинка. Я брела вперёд, не разбирая пути, не пытаясь его запомнить. Брела, повинуясь внутреннему голосу, в попытке убежать от себя. Попытке заведомо безрезультатной. Среди крыш полыхал закат, наверняка, как и всегда, неповторимой красоты, но встречным прохожим было не до него. Каждый не замечал меня, проходя мимо, но вслед провожал долгим колющим взглядом. А я их всех встречала глазами, полными мольбы — увидеть знакомые черты, усталые лица, мрачные взгляды. Будто бы, потеряв память, бродила по городку, где провела всю жизнь, в надежде, что хоть кто-то вспомнит, узнает, кинется с неловким приветствием. И вдруг ищущий взор наткнулся на сгорбленного хромающего старика с куцей седой бородой и грубой повязкой на глазу. Шёл он быстро, спрятав лицо в тенях, не желая ни на кого смотреть. Я обернулась, провожая его взглядом, сделала несколько шагов следом и потом окликнула. Он встрепенулся, глянул через плечо, сплюнул и ускорил шаг. Не он.
В синих сумерках я выбралась на безлюдный берег. Где-то вдалеке остались столбы причалов и коптящие фонари рыбацких лодок. Здесь было только тихое вечернее море, простиравшееся до гаснущего горизонта непроглядной чёрной синевой. От стрёкота цикад звенело в ушах. Тихо шумели волны, подбираясь всё ближе. Медленно зажигались звезды. Я упала на колени. Песок под пальцами был неприятно холодный. Я долго смотрела, как темнота покрывает небо, как исчезают редкие блики на воде, как прибойная волна взбирается по пологому берегу, и постепенно неистовствующая буря внутри утихла, переродилась из крушащего рассудок хаоса в цепочку одиночных ударов.
Быть человеком — значит кого-то терять. Это неминуемо. Смерть неизбежна, да, но за десятки тысяч лет развития люди так и не научились принимать её как должное. Возможно, когда-то закат солнца был для древних катастрофой, что повторялась вновь и вновь, а затем стал обыденностью. Смерть же всё ещё остаётся чем-то непостижимым, хотя повсюду, кругом, каждый день. И это кажется каким-то неправильным.
Гиббсу было меня жаль, это сразу считалось во взгляде. Но разве я заслуживала именно этого? Жалости? Сочувствия? Это сильные чувства, и не каждый их достоин. Не я. То, что разрывало меня изнутри на части, вряд ли было болью или злостью. Мне казалось, не должно, просто не могло остаться никаких чувств, кроме одного. Опустошённости. Точно вывернули наизнанку и выпотрошили.
