Взгляд упёрся в потолок. Доски были старые, подгнивающие или поеденные жуками. Рассматривать их было бесполезно и неинтересно, но я продолжала. Смена дней знаменовалась новой похлёбкой, что приносила Тереса: приносила и заставляла съесть. Я проваливалась в темноту под скрип её кресла, просыпалась — под него же. И каждый раз старалась пересилить тяжелеющие веки, изо всех сил фокусируя взгляд на двери, потому что казалось, что вот-вот войдёт Гиббс с новостями. Никого не было. И оттого проявлялись сны: всё более тяжёлые, всё чаще запоминающиеся. Сны, после которых реальность казалась искусственной, старые доски — чересчур гнилыми, молчаливая Тереса — слишком доброй. Из-за этой невозможной помеси надежды и отчаяния заходилось сердце, мокрая от пота сорочка прилипала к телу, хотелось пить, хотя ничего в рот не лезло. Тереса поила чаями, пахнущими теплотой полей и летним ветром, поила настойчиво и непоколебимо, даже больше заставляла.
Гиббс пришёл спустя четыре дня, когда полуденное солнце только набирало силу. Я следила за пылинками в тонкой полоске света, что проскальзывала меж полузакрытых ставень. Хлопнула дверь, затем послышались осторожные шаги. Я привстала на кровати, обернулась ко входу; рука под простынёй сжала в кулаке край сорочки.
— Мистер Гиббс! — кивнула я, на губах даже прорезалось что-то вроде улыбки. Джошами оторопел на секунду, не успев сориентироваться. Поймав взглядом, он поприветствовал меня натянутой улыбкой и так и остался в шаге от дверного проёма. — Есть новости? — тут же спросила я.
Старпом неловко теребил край засаленной рубахи. Всё стало понятно: по его мечущимся из угла в угол глазам, по поджатым губам, по сгорбленной, точно под тяжёлой ношей, фигуре. Заговорил он медленно, спокойно, будто отрепетированную речь произносил, порой бросал на меня сомневающийся взгляд. Я смотрела сквозь него, периодически кивая, как болванчик, который никак не может остановиться. Вся правда умещалась в одном скупом предложении, но Гиббс обстоятельно объяснял, что и от кого узнал, как проверял и почему поверил. Я соглашалась, хотя уже и не слышала его, выдавила отрешённое: «Спасибо, Гиббс», чтобы дать понять, что разговор закончен.
Смолл обрёл покой на дне моря у архипелага Искателей — как и «Призрачный Странник». Надежда — вещь хрупкая и опасная, но именно она, какой бы тщедушной и напрасной ни была, помогала поддерживать стену, что уберегала от всяческих мыслей и чувств. За этой стеной было проще ждать. Будто если о чём-то не думать, оно не свершится. Но фокус не удался, и вся чернота полезла наружу. Рыдания драли глотку. Отвернувшись спиной к двери, закусив кулак, я дала им волю, да только легче не становилось. И не могло стать. Точно в водоворот, разум затягивало в кружащие бесконечной каруселью мысли: одинаковые, бесполезные. Каждая — как удар плетью. И я била себя снова и снова в тщетной попытке очиститься от грехов, получить то, что заслужила на самом деле, будто это могло что-то исправить. А больше ничего и не осталось. Хотелось кары, а не прощения. Не было ни того ни другого.
Гиббс вернулся через какое-то время. И будто бы не по своей воле. Слух отчего-то принялся вылавливать среди шумов за дверью сомневающееся топанье старпома: он то подходил к двери, то резко удалялся. Наконец раздался осторожный стук. Я не ответила. Несколько секунд тишины, затем скрипнули петли.
— Гхм, мисс Диана, простите, но… тут такое дело… — Попытка притвориться спящей не удалась: моё молчание, равнодушная спина его не остановили. — Я понимаю, момент не подходящий, но ситуация может выйти из-под контроля, — проговорил Гиббс с несвойственной ему решительностью. — Команда разбегается, как тараканы, хотя тут и бежать-то некуда! Иные ещё размышляют, но, если так пойдёт дальше, мы тут застрянем. Ну и… Джек. Он пьёт, мисс. Уже… сейчас… уже как неделю. Или больше?.. Не просыхая! — Он замолчал, точно ожидая ответа.
— Будто это в первый раз.
— Да нет, — протянул старпом, — но чтоб так! Никого и слушать не хочет! Чуть что…
Из дыры в углу высунула нос мышь, покрутила головой и не спеша двинулась вдоль стены, периодически приостанавливалась, приподнималась на задние лапки, словно стараясь рассмотреть что-то на старом табурете, что изображал прикроватный столик. У его ножки ей подвернулась крошка от кукурузной лепёшки — твёрдая, как камень, — но грызун решил, что это лучше, чем ничего, и, подхватив зубами, потащил в норку. Чувствовал он себя как дома, только слегка ускорял бег при мелькнувшей за окном тени. Расправившись с одной крошкой, мышь отправилась на поиски другой, теперь не держась стены, а свободно исследуя крохотную комнатушку.
