— Зачем нам сразу связывать себя узами брака? Давайте попробуем совместную жизнь, постараемся сделать её друг для друга как можно комфортнее. И если мы поймем, ну… хотя бы в течении полгода, лучше год, что нам вместе хорошо, то тогда мы вступим в брак. Вы же понимаете, репутация меня не сильно беспокоит. А вас?
С не проходящим изумлением и тихой радостью он смотрел ей в глаза, и пауза затянулась. Это было еще более неожиданно, чем такой же неожиданный её визит к нему вечером домой.
— А как вы узнали, где я живу? — спросил он, почему-то совершенно не к создавшемуся моменту.
— Ну, любой же извозчик в Питере знает где живет обер-полицмейстер Санкт-Петербурга.
— Ах, да… что-то я, — спохватился князь, — и рука его машинально потянулась к сердцу. Видимо, все это для него было еще тяжелее, чем казалось.
Принесли самовар и стали расставлять чайные приборы. На столе появилось печенье, домашней выпечки и такие прославленные Питерские бублики. Варенье. Ани узнала в Питере, что почти в каждом русском доме, варили всегда варенье.
Сказав все, все, что она хотела и прочитав по лицу князя, скрытую радость и исчезновение его мелких горьких черточек у уголков рта, позволили ей более расслабиться и снять с плеч этот тяжелый груз женской наступательной политики.
— Это слишком неприлично? — только в итоге спросила она, но уже более уверенным голосом.
Он отрицательно замахал головой, но на лице его все так же отражалось недоумение.
— Ну, тогда князь, пусть этот день будет первым днём нашей совместной жизни. Со мной уже это когда-то было, мне не привыкать.
Он кивнул головой в знак согласия и радостные зайчики запрыгали в его светлых глазах.
Ани познакомилась с его девочкой. Ей было года четыре и глаза у неё были ни отца, материнские — темные, миндалевидные.
— А моему сыну было бы сейчас семь лет — сказала она — Вы, вероятно, Николай Николаевич, не спешили с детьми.
— Нет, я поздно женился. Работа не позволяла. Я долго служил за пределами Санкт-Петербурга.
Вечером они ужинали все вместе и малышка очень внимательно, из-под лобья наблюдала за новым человеком в их доме.
Ужин был праздничным. Князь хотел порадовать гостью изобилием своего дома. А Ани с диким холодом в сердце ожидала ночи.
Он показал ей библиотеку, которой очень гордился и мимоходом задал вопрос, который носил сугубо интимный характер.
— Ани, вам нужно время чтобы ко мне привыкнуть? Я пойду на все ваши условия.
Она ответила с благодарностью:
— Вы очень чуткий человек. Я попрошу немного времени, освоиться.
Он распорядился приготовить ей спальню, рядом со своей. Ани попросила налить ей еще вина, он с радостью исполнил её просьбу. Ей во что бы то ни стало надо было дать ему снотворное. Мешала няня, мешала дочка, время шло и ночь опустилась за окнами. Тогда она решила — будь что будет, если не в этот раз, так в следующий.
Утром он отвез её на работу, и она опять ассистировала Александру Николаевичу при операции. Они оперировали девочку с больным сердцем. И Александр Николаевич сказал, что она все равно долго жить не будет.
— Почему? — спросила она. — У неё дыры не уменьшаются. Для этого ребенка необходим идеальный уход и дорогое содержание, чего родители дать не могут — и Ани с печалью посмотрела на маленькое личико, с закрытыми глазами. — я помогу ей, чем смогу — подумала она.
Потом её позвали еще на одну операцию. Оперировали проточную язву. Операция была долгой и редкой. В эти годы еще очень малое количество проводилось операций проточной язвы. Опыт был скудный, даже у Александра Николаевича.
Совершенно выбившись из сил к концу рабочего дня, Ани все-таки с большим удовольствием осталась бы на вторую смену, чем возвращаться в дом князя Павловского. И дело было совершенно не в человеке, а во лжи, которую она несла в себе и приносила в его дом.
И в этот вечер, ей удалось улучить момент, когда перед сном они пили поздний чай, она всыпала снотворное в его чашку.
Среди ночи, она на цыпочках вошла в его комнату и на ощупь, стала искать его камзол. Он висел прямо в гардеробной, отделенной от спальни князя дверками, раздвигающимися в стороны на колесиках. Во внутреннем кармане она нащупала бумагу, вытянула и положила туда другую. Но, вопрос еще не был решен. Ей предстояло рассмотреть, ту ли бумагу она вытянула и похожа ли она на ту, что она вложила в карман камзола.
Вернувшись в комнату, она тихо зажгла керосиновую лампу и рассмотрела бумагу. Да, это был список с фамилиями. Бумага была такой же. Сердце бешено колотилось и руки дрожали. Она долго лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок. Темное, неясное, злое чувство подкрадывалось откуда-то изнутри и заполоняло тело. Дело сделано, подумала она, почему же тогда так нехорошо было на душе? Облегчение не наступило, а томная тяжесть опустилась на сердце и камнем давила вниз. Почему-то хотелось плакать, но она не позволяла себе. Пытаясь поскорее уснуть, погасила лампу, но сон не шел.
