Смотрю на него и почти не верю своим ушам. Он буквально воспроизводит мои мысли, и что-то мне подсказывает, что вряд ли он читает их, просто, наверное, мы подходим друг другу.
Обнимаю его с благодарностью, и мы просто пару минут вот так лежим нежничаем, но, стыдно признаться, все это время у меня не выходит из головы одна его фраза…
– Дим? – шепчу я. Он поднимается на руках, чтобы заглянуть мне в глаза. – Что ты имел в виду под фразой «не в полноценный секс»? – спрашиваю, зажмуриваюсь, кусаю губы и чувствую, как жутко краснею! Нет, ну а что он? Сам начал, а мне фантазию куда деть?
– Ах ты развратница, – посмеивается он. – Ну… вариантов масса, конечно. Рассказать или… показать?
– Горин, мать твою, – говорю на выдохе, ощущая, как узел возбуждения от одних только его слов закручивается внизу живота. – Ты… да ты…
– Ну кто? – веселится он. – Просто скажи «да». Я обещаю, что не зайду дальше, чем тебе комфортно. Но постарайся расслабиться и довериться, хорошо?
Киваю. Киваю часто-часто, а потом понимаю, что этому чертовому извергу нужно точно услышать, потому что он даже целовать снова меня не спешит!
– Да. Да, я готова, и да, я постараюсь расслабиться, и… да, в общем. Всё.
И время, кажется, замедляется. Потому что все движения и поцелуи Горина слишком размеренные, почти раздражающе медленные. Он гладит руками все тело, целует губы, потом шею и плечи, ключицы… Никуда не спешит, а мое сердце как ненормальное колотится в груди. Я не знаю, что он хочет сделать со мной, но доверяю ему на все сто процентов. Верю в то, что не зайдет дальше, чем стоило бы, верю каждому слову!
Дима медленно тянет футболку от пижамы вверх, снимая ее с меня. Машинально мне хочется прикрыться, но Дима перехватывает мои руки, не дает мне этого сделать. Только смотрит и смотрит, пристально разглядывает, заставляя мои щеки гореть сильнее прежнего.
А потом… Черт!
Он целует мою грудь. Накрывает губами сосок, аккуратно и медленно лаская его, и мои глаза словно наливаются свинцом: веки больше не открываются…
Перед глазами темнота, зато все остальные чувства обострены до предела. Я чувствую все касания гораздо ярче, хотя, казалось, это просто невозможно. Меня лихорадит так, словно у меня температура, когда он целует мои ребра, а руками сжимает грудь.
Горин делает все так жадно, что я представляю себя самым вкусным десертом, поданным ему на тарелке. Так касается… так целует…
Я чувствую его пальцы под резинкой шорт и понимаю, что теряю связь с собственным разумом. Не готова и не хочу сопротивляться, поддаюсь рукам, когда он стягивает с меня остатки одежды, и стараюсь шипеть и всхлипывать тише, когда он целует мои бедра.
Глаза открыть хочется просто невозможно сильно, но я не нахожу внутри себя ресурса на это. Все силы направлены на чувства. Я ощущаю все слишком остро, каждое касание и даже самый крохотный поцелуй…
Горячее дыхание опаляет, я дрожу и прикрываю руками рот, когда Дима поднимает меня под бедра, удерживая на руках, и…
– Божечки! – шепчу в свои ладони, бормочу и пытаюсь не быть громкой, когда чувствую его губы «там». Но молчать просто невозможно! Это… это так, словно вообще все ощущения в моем теле собрали и сконцентрировали ровно в одном месте. И именно там Дима целует меня. Именно там собирается тот самый фейерверк, который даже уже через пару движений готов взорваться.
Часто дышу, сама того не понимая, подмахиваю бедрами, мычу в ладони и совершенно точно даже забываю, как меня зовут.
Пока язык Димы хозяйничает у меня между ног, подкидывая меня на вершину удовольствия, руки его сжимают бедра, ягодицы, оглаживают животик и ребра, сжимают соски…
Я – оголенный нерв, который уже искрит. Еще немного – и будет настоящий пожар. Остро чувствую этот накал, дышу тяжелее, извиваюсь, что-то бормочу и всё еще краем сознания помню, что стоит быть тихой.
Но как?! Когда он творит такое со мной.
Дима чувствует, что я на грани, усиливает давление, ускоряется, и мне хватает нескольких секунд, чтобы выгнуться дугой, застыть в этом временном пространстве и, кажется, умереть на этой самой кровати.
Я словно и правда без сознания пару минут, а потом меня приводят в чувство аккуратные и нежные поцелуи, прочерчивающие дорожку по моему телу обратно к губам.
– Прости, – шепчет Дима. – Не удержался.
– Останешься до утра? – спрашиваю у него, все еще не открывая глаз. Теперь я не могу это сделать из-за неловкости. Завтра, наверное, придется бегать от него целый день.
– Могу и на подольше, – отвечает Дима.
И мне так глупо хочется верить, что речь идет не о времени, проведенном с утра, а о чем-то гораздо большем.
Засыпаем.
Сбегаю утром от Дианки как воришка, чтобы меня не заметил Палыч. Сама Диана настояла, переживает очень. Залетаю в свой номер, что делю со Степановым и Булгаковым, и сразу ловлю на себе хитрые улыбки.
– Не надо улыбаться, вот не надо тут.
– И где ж носило тебя, отчаянный ты наш? – смеется Серый. Но вопрос риторический, ответа не требует, и я, показав им фак, молча сваливаю в душ.
