В день молчания Нерон сидел один во дворце, в том зале, где когда-то с жаром и восторженной самоуверенностью сочинял свои первые стихи. Никого не пускал к себе. На улице накрапывал скучный зимний дождик.
Давно уже Британик Август покоился в мавзолее. До сих пор он не беспокоил Нерона. Император написал стихи о своей новой возлюбленной, к которым Алитир сочинил музыку, и Поппея, по мнению Нерона, большой знаток искусства, пришла от них в восторг.
Сам император уже не оценивал того, что выходило из-под его пера, и едва ли задумывался, почему на лицах окружающих он видит лишь признание своих заслуг. Но сегодня его посетили некоторые сомнения, как в ту ночь, когда ему не спалось и он в тоске искал слова.
После полудня, когда небо целиком затянуло снеговыми тучами, Нерона стали преследовать дурные мысли. Его тревожил Британик. Передавали, что во время похорон дождь смыл с лица покойника гипс и снова проступили синие пятна. Император боялся, что в день фералий его душа, вырвавшись на свободу вместе с другими душами и тенями, явилась во дворец. Из праздного любопытства он направился в северные покои, где жил раньше Британик.
Эти комнаты опечатали сразу после смерти хозяина, с тех пор никто не мог проникнуть туда. Теперь император приказал сорвать печати и в сопровождении солдата первый переступил порог.
— Кто здесь? — испуганно спросил он.
Никто не ответил.
Потревоженная звуком голоса тишина на минуту прервалась, потом опять разлилась вокруг, — молчание стало еще безнадежней.
Все там осталось так, как было в день смерти.
У стены стояла высокая неприбранная кровать, на столе недопитый стакан воды, два стула, один из них был опрокинут. Спертый воздух еще сохранял тепло прошлой осени. Сгущались вечерние сумерки. Нерон остановился в задумчивости. Он смотрел на кровать, тщетно ждавшую своего хозяина, на стакан с отпечатками губ, на опрокинутый второпях стул и пытался вникнуть в смысл увиденного. Безуспешно. Он искал новые следы. В другой комнате ему попался на глаза меч брата. На рукоятке имя Британика. Нашел также маленькое зеркальце. Посмотревшись в него, обрадовался, что видит свое лицо. И больше ничего не нашел. Кроме одежды. Несколько сотен тог и туник, скроенных по хрупкой фигуре Британика, и столько же высоких башмаков с пряжками полумесяцем или позолоченными ремнями, — покойный был франтом.
На столике Нерон увидел кифару.
— Вот как, она здесь, — с какой-то странной улыбкой проговорил он.
Кифара, почти живой, одушевленный музыкальный инструмент, покрытая толстым слоем пыли, молча покоилась на столе. Ее молчание казалось еще безнадежней, чем молчание того, кто обычно играл на ней. Она была окутана почти осязаемой тишиной.
Император с безрассудным любопытством склонился над кифарой. Робко протянув руку, ударил по струнам.
По пустынным комнатам разнесся серебристый звон, возможно, единственный звук, напевный и громкий, огласивший в день молчания скорбный город. А потом все смолкло.
Нерон судорожно прижал кифару к сердцу. За ней невидимым шлейфом тянулась бесконечность.
— Я и не знал о ней, — сказал он и, завернув инструмент в полу тоги, унес с собой.
В тот день Сенека неожиданно получил от императора приглашение во дворец. Он не мог понять, чем это вызвано. Уже несколько месяцев, ссылаясь на болезнь, жил он вдали от двора и так тщательно разыгрывал роль больного, что хромал даже в присутствии своих рабов. Он занимался только военными делами империи.
Об отравлении Британика Сенека узнал сразу после того пира. Кровь застыла в его жилах, он побледнел. Стало ясно: теперь очередь за ним.
Первой мыслью его было кинуться к императору, признаться в своих ошибках, подорвать его веру в убеждения, им же, Сенекой, искусственно привитые, задержать его на откосе, по которому он катится вниз. Но не бесполезно ли это? Станет ли Нерон выслушивать правду? Может быть, уже поздно? И в своей обычной гибкой манере философ продолжал нанизывать доводы, яркие, остроумные, как в своих письмах; чувствуя свое бессилие, Сенека понимал, что он лишь игрушка в руках судьбы и не способен пожертвовать спокойствием души, самым большим ее сокровищем. Оставалось одно: покориться.
Затем, поскольку и самого философа тяготило его двусмысленное положение, он решил откровенно высказать императору свои мысли. Британика он обвинит в мятеже и бунте... Потом он принялся убеждать себя, что Нерон вовсе не такой уж плохой поэт. И повторял это вслух, прогуливаясь по саду, пока не обнаружил, что твердо верит в то, во что никто не мог поверить, и уже с чистой совестью послал для разведки лавровый венок автору «Ниобы». Ответа не последовало. И потому приглашение он принял как загадочный сюрприз.
Поздно вечером отправился Сенека во дворец.
По пути его мучили тяжелые предчувствия.
Он встречал возвращавшихся с кладбища людей; промокнув до костей, кашляя, брели они по темным улицам. Была скверная пасмурная погода, в такой день не жалко и умереть.
Но, увидев императора, он сразу приободрился. Нерон снова был само веселье и лучезарность. Никогда так сердечно не приветствовал он Сенеку.
