— Еще раз, живей и непосредственней! — закричал кто-то. — Разве это восхищение?
Опять раздался взрыв аплодисментов.
— Теперь хорошо. Начинать будешь всегда ты, там, с того края. — При свете масляной лампы в зале первого этажа мелькала фигура главного хлопальщика, который с важным видом давал указания.
Это был высокий седовласый патриций. Перед ним сидели веселые юнцы в нарядных тогах. Наглые, хитрые хищники, за свою короткую жизнь успевшие запятнать себя любовными связями с аристократками и нечестно добытым золотом.
Одни, выходя в коридор, попивали винцо, другие дули в ноющие ладони.
— Еще раз, — сказал главный хлопальщик, и дворец содрогнулся от грома рукоплесканий.
— Последняя репетиция, — пояснил Зодик, — видно, уже освоили. Завтра Нерон выступает.
Ювеналии начались рано утром. В этот день Рим преобразился. Работа прекратилась. Фасады домов украсились многочисленными венками, по городу с музыкой и пением прошла процессия; в построенных по случаю праздника балаганах даром кормили и поили, народ катался на увитых цветами колесницах.
Нерон никого не принимал. Несколько дней, щадя свой голос, не произносил ни слова. Сидел, закутав шею шелковым платком. Рядом с ним Алитир.
«О, как счастлив развлекающийся народ. И как несчастлив артист, его развлекающий», — написал император на вощеной дощечке и протянул ее Алитиру.
Актер сочувственно кивнул ему.
Нерон вышел в портик, чтобы посмотреть на процессию. На триумфальной колеснице везли фалл из фигового дерева, позади шел народ: жрецы и уличные мальчишки; почтенные матроны и беспутные гетеры с распущенными волосами издавали исступленные крики. На арене юноши срезали первую нежную бороду и сжигали ее на тлеющих углях; затем последовали гладиаторские игры, конные ристалища. Нерон нигде не показывался, приберегая силы для выступления на сцене.
Среди дня он так разволновался, что уже едва владел собой. Ходил из угла в угол, заложив руки за спину, по лбу его струился пот. Он понимал, что это решающий день. Уши у него горели, лицо было бледное. Нерона бросало то в жар, то в холод, ему хотелось выпить чего-нибудь горячего или холодного, но он боялся, что и горячее и холодное может повредить ему и даже все погубить. Его била лихорадка. Потом сделались колики в желудке. И он не находил ни минуты покоя, пока не отправился в театр.
В театре было пусто, представление должно было начаться лишь вечером после иллюминации и фейерверка. Нерон сразу прошел за сцену в уборную и лег на диван. Вскоре появилась Поппея, с виду взволнованная, бледная.
— Ох! — простонал Нерон, в знак молчания приложив палец ко рту, а потом написал на дощечке, что очень боится.
Его пугали главным образом правила состязания, которые надо было неукоснительно соблюдать всем соревнующимся, иначе их могли исключить из участия в конкурсе и лишить награды. Певцу во время выступления запрещалось, например, садиться и сплевывать, вытирать пот можно было только полой плаща. Поглаживая лоб, Нерон повторял про себя эти правила. Сморкаться вообще не разрешалось, и это беспокоило его, так как у него начался небольшой насморк.
— Не бойся, — сказала Поппея.
«Прикажи подать на сцену вина, желтого самосского и красного лесбосского, — написал он на дощечке. — То и другое пусть подогреют. Вино должно быть не горячим, но теплым», — приписал он.
Чтобы самому все проверить, Нерон вышел на сцену. Обвел взглядом огромный зрительный зал, зловещий, зиявший черной пустотой.
«Мне конец, умираю от страха», — написал он, вернувшись в уборную.
— Смелей.
«Внесли уже в программу мое имя? Посмотри. Мое выступление какое по счету?»
— Четвертое.
«Это хорошо?»
— Лучше всего.
«Кто будет петь?»
— Алитир и Парис.
«А передо мной?»
— Старик Паммен.
Нерон улыбнулся.
На улице взрывались праздничные фейерверки, горели яркие лампы. Но публика собиралась медленно. Сперва пришли, отбивая грозный, металлический шаг, преторианцы и расселись согласно предназначенной каждому роли. Доносчики с рысьими глазами встали между рядами скамей на верхних ступенях, чтобы видеть весь зал.
«Много уже народу?» — спросил император.
— Много.
Он выглянул на сцену. От счастья еле держался на ногах.
«Очень много. Хорошо бы зрителей было чуть меньше. Впрочем, может, ты, Поппея, права. Выбрали судей?»
— Только что тянули жребий. Их пятеро.
«Строгие?»
— Нет. С нетерпением ждут начала.
«Но лица у них, наверно, очень строгие».
— Ничуть.
«Только без малейшего пристрастия, — набросал он, — пусть не делают для меня исключения».
Нерон писал разные распоряжения, и все они противоречили друг другу. Мысли его уже путались. С тоской водил он вокруг лихорадочно блестевшими глазами, потом, схватив руку Поппеи, молча сжал ее.
Лукан тайно приехал на праздник из ссылки. Он остановился у своего друга Менекрата, который рассказал ему о последних событиях и представил другого гостя, претора Антистия. Претор так же горячо, как Лукан, «любил» императора и сочинял о нем остроумные сатирические стихи. Они решили втроем присутствовать на зрелище, которое грешно было бы пропустить. В веселом настроении вышли они из дома.
