Его вилла соперничала в роскоши с императорской. Всюду статуи, барельефы, картины, редкости, собранные старым коллекционером. Имущество Сенеки оценивалось в триста миллионов сестерциев. Он богател и под большие проценты ссужал деньги даже в Британию.
— Ты должен обеспечить порядок, — сказал он командиру преторианской гвардии, — император выступит на ювеналиях.
Бурр вопросительно посмотрел на Поппею; бледное лицо ее сейчас, в сумерках, было таким чарующим и нежным, что старый солдат растерянно молчал.
— Она хочет, чтобы спектакль прошел гладко, — продолжал Сенека. — Последнее время не раз случались беспорядки в цирках, да и в театрах тоже все, что угодно, кричат актерам. Одного на прошлой неделе избили до крови.
— За что? — поинтересовался Бурр.
— Он показался публике слишком высоким, — ответил Сенека. — А завтра поколотят того, кто мал ростом. Мы не можем рисковать. Я считаю, отряды преторианцев должны с галерки следить за порядком.
— Сколько зрителей будет? — спросил Бурр.
— Около десяти тысяч.
— Тогда мне понадобится пять тысяч солдат. На двух зрителей по одному легионеру. С мечом и плетью. Чтобы утихомиривать буянов. Тогда все пройдет гладко.
— Да, — согласился Сенека, потом с улыбкой обратился к Поппее: — А прочее? Полагаю, что и прочее пройдет гладко?
— Нерон, — заговорила долго молчавшая Поппея, назвав императора по имени с такой легкостью, будто была уже его женой, — Нерон, — повторила она так решительно, что оба собеседника с уважением посмотрели на нее, — желает, чтобы для него не делали никаких исключений. Он выступит не как император, а как актер. Поэтому сначала запишется, по обычаю, в число соревнующихся, записку со своим именем бросит в урну, потом, вытащив жребий, узнает, когда придет его очередь.
— Ради успеха праздника, мне кажется, следует обсудить кое-что, — заметил Сенека. — Например, вопрос об аплодисментах.
-— Хлопать могут мои солдаты, — предложил Бурр.
— Ни в коем случае, — возразила Поппея. — У них, правда, крепкие ладони. Но для аплодисментов мало одних ладоней. Простолюдины не знают, когда надо плакать, когда смеяться.
— А что, смеяться не надо? — спросил Бурр.
— Нерон будет дебютировать как трагический певец, — продолжала она. — Аплодировать надо. Но так, чтобы он ничего не заподозрил. Для руководства толпой нам необходимы разумные люди. Благородные.
— Я могу предупредить кое-кого из моих друзей, — предложил Сенека.
— Думаю, надо сделать иначе, — сказала Поппея. — Мы заплатим за труд. Есть много обедневших разорившихся аристократов, у которых от прошлого величия ничего не осталось. Они слоняются по Форуму, более жалкие на взгляд, чем толпящиеся на берегу Тибра рабы. За устройство праздника они получат на душу по сорок тысяч сестерциев. Почему бы им не заработать? Вся их забота — научить хлопальщиков по знаку начинать и кончать аплодировать. Нам же надо соблюдать осторожность. Он очень умный и чуткий. Я против дешевого успеха. После эффектных строк, например, нельзя сразу рукоплескать. Надо выдержать паузу, будто публика растрогана, никак не может опомниться. Лишь погодя должны греметь аплодисменты, но громкие, мерные, выразительные, неумолчные. Потом скажу, где и когда. Но пусть эти люди проследят также, чтобы не хлопали до бесконечности. Грустное впечатление, когда овация захлебывается, несколько жидких хлопков, и наконец все смолкает. Тогда мы чувствуем какую-то пустоту. Желание, чтобы аплодисменты зазвучали вновь и в то же время чтобы больше не повторялись. Об этом я слышала от писателей и Алитира. Итак, начало и конец должны быть решающими моментами. Отдельные зрители могут нарушить запрет и, не обращая внимания на поддерживающих порядок солдат, не боясь ударов плетью, выкрикнуть несколько слов, непочтительную грубую фразу, но выражающую восхищение, бурный восторг. Можно топать ногами, чтобы в лицо божественному артисту летела пыль. Не беда. Впрочем, мы подробно обсудим все. Пусть хлопальщики придут в императорский дворец. Там их обучат.
Поппея изложила это живо, мило, не переводя дыхания. Бурр едва успел вникнуть в ее слова. А Сенека, слушавший с возрастающим восхищением, шутливо похлопал в ладоши. Он тоже аплодировал.
Невольники принесли носилки, Поппея села в них; опустив вуаль, велела поторопиться, — как видно, ее ждало немало дел.
Сенека и Бурр сидели в саду. Долго не произносили ни слова.
Наконец Сенека прервал молчание:
— Знаешь, что тут решилось?
— Император будет актером, — недоуменно сказал Бурр.
— Нет, — возразил Сенека, — Поппея будет императрицей.
Среди ночи Зодик и Фанний под хмельком брели по императорским садам к воротам.
Миновав огромное здание, до которого от покоев императора было не меньше получаса ходьбы, они услышали шум.
Недавно возвратившемуся с войны рабу, который нес на блюде жареного павлина, померещилось, будто он снова слышит крики парфян и грохот железных колесниц. Он так напугался, что уронил блюдо на землю.
— Гром гремит? — спросил Фанний.
— Да нет, тренируются, — ответил Зодик.
Они прислушались.
