Мать побежала за мной – ее изящные сандалии тихо постукивали по мраморному полу, – схватила меня за руку, но я отмахнулся от нее, как от назойливого насекомого. Я дошел до внешней приемной комнаты – мать не отставала и все за меня цеплялась.
– Прошу, не убегай… – прерывающимся голосом умоляла она, – остановись… Прости, если я тебя оскорбила. Я… я не знаю, как тебе угодить. Я пыталась… Я ошиблась.
Я глубоко вздохнул и медленно обернулся. Вот она стоит передо мной. Жалкая, готовая пресмыкаться.
– Да, ты меня оскорбила. Глубоко оскорбила. И я действительно считаю, что ты лишилась рассудка.
Мать склонила голову:
– Мы так отдалились друг от друга, прошу, давай положим этому конец. Я этого не вынесу. Я на все готова ради примирения.
– На все, но только не вести себя нормально.
– Да, признаю, я допустила ошибку; что ни скажи, я со всем соглашусь, лишь бы ты улыбнулся и сказал, что прощаешь, что мы снова близки, как прежде.
Я чувствовал себя беспомощным животным, которое медленно сжимает в своих кольцах змея.
– Мне надо идти! – грубо сказал я.
– Прошу, хотя бы выпей со мной глоток вина в знак нашего примирения. Не руби сплеча, нельзя, чтобы между нами все вот так закончилось из-за моей ошибки.
Она подошла к столу, на котором стоял поднос с чашами и несколькими бутылками, и стала разливать вино.
– Ну уж нет, – рассмеялся я, – вынужден отвергнуть любой предлагаемый тобой напиток. Надеюсь, ты понимаешь причину отказа.
– Но чтобы скрепить мир, мы должны что-то разделить друг с другом… Придумала! – Мать хлопнула в ладоши и приказала вошедшей в комнату рабыне: – Принеси нам чашу со снегом.
Рабыня все исполнила очень быстро.
– Из нашего хранилища для льда, – сказала мать, зачерпывая снег и раскладывая его по двум кубкам. – Прямиком с гор Галлии. Снегу ты можешь доверять?
Она взяла кубок и держала над пламенем в лампе, пока снег не начал таять. Я последовал ее примеру. Мы с кубками в руках стояли друг против друга. Я всей душой, всем сердцем хотел, чтобы все случившееся между нами исчезло, испарилось и мы все начали бы заново. Но больше всего я хотел, чтобы она стала другой, но это было невозможно. И я не смог бы стать другим.
Талый снег отличался по вкусу от простой воды. Мы коротко чокнулись кубками, и комната начала медленно – или быстро? – меняться. Я словно плыл в воздухе над полом из цветных мраморных плит, но видел все очень четко. Мои руки начали удлиняться, а потом медленно – или быстро? – укоротились до прежней длины. Меня охватил дикий восторг, он словно выжигал изнутри. И я вдруг оказался на этой кровати… Вернее, мы оказались, словно завершив свое физическое падение в другой мир. Что это было? Моя скрытая сущность вырвалась наружу? Или это безумие, обычный ночной кошмар?
Снадобье действовало довольно долго. Придя в себя, я понял, что лежу на этой огромной кровати. Лежу голый и дрожу от холода. Рядом свернулась калачиком мать. Тоже голая. Смотрит на меня и улыбается.
– Теперь ты мой, мой навсегда, – пробормотала она, протянув руку и прикоснувшись к моей щеке.
– О боги!
Я соскочил с кровати, судорожно подобрал с пола одежду, натянул тунику через голову и выскочил вон из комнаты, не надев сандалий и плаща. Я бежал так, будто за мной гнался сам владыка преисподней.
Выбравшись из покоев матери – благо стоял поздний час и поблизости никого, кроме обычных стражников, не было, – я остановился перевести дыхание. Мне было тошно, меня будто вываляли в грязи; казалось, еще немного и меня вырвет на прекрасные, не знаю уж откуда привезенные полированные мраморные плиты.
Мать опоила меня и растлила. Она все заранее спланировала. Захотела превратить меня в Эдипа? Решила привязать к себе таким извращенным способом? Меня бросило в дрожь от ужаса и отвращения.
Таким я не могу вернуться в императорские покои, не могу таким вернуться к Акте. Надо отмыться от этой грязи и унижения, и есть только одно место, где я мог это сделать. Сублаквей.
Я мчался верхом на быстрой лошади в сопровождении лишь одного слуги, на виллу мы прибыли только поздно вечером следующего дня. Я не останавливался, чтобы передохнуть или поесть, только менял на ходу лошадей. И наконец замер на берегу самого крупного из трех сотворенных мной горных озер. Серебристая гладь отражала половинку луны. Я нырнул в холодную воду – озноб дарил наслаждение, по коже бегали иголки, словно сшивая меня, разодранного матерью, заново.
Она пропитала снег снадобьем и ждала. Отрава на время лишила меня контроля над собой, но хотя бы жизни не лишила. Смогу ли я отмыться от этой скверны? Я нырнул в черную глубину озера и молил богов, чтобы они помогли мне очиститься. Но как вычистить эту грязь из головы?
Наконец я, смертельно уставший, но чистый, выбрался на берег. Оглянулся и посмотрел на оставшуюся после меня рябь. Озеро сохранило тайну, его сила восстановила меня и отвела зло.
