Но как и когда это сделать? Да, за совершенные матерью преступления любой суд вынес бы ей смертный приговор, но мне этот способ не подходил. Все должно было совершиться быстро, наверняка и втайне. И в идеале безболезненно. Я совсем не хотел, чтобы она страдала. Таким образом, убийство руками наемников исключалось, для него потребуется привлечь слишком много людей, а это рискованно, как признала моя лично устранившая Клавдия мать. Яд исключается – это слишком очевидно, да и мать всегда ожидает чего-то подобного, врасплох ее не застанешь. Несчастный случай? Тут есть несколько вариантов. Что-нибудь упадет на голову? Слишком ненадежно. Пожар? Слишком жутко. Падение с высоты? Снова ненадежно. Утопление? Я вспомнил свой недавний заплыв в искусственном озере в Сублаквее. Вода дарит успокоение, заключает в объятия. Говорят, утопление – самая безболезненная смерть. Но смерть в бассейне опять же слишком очевидна, а в море мать не плавает.
Но если она окажется в море… В голове промелькнула смутная картинка… Что-то подобное я недавно видел… Крушение корабля во время постановочного сражения у мыса Мизен!
Да… несчастный случай на море, вдали от земли. Такое случается постоянно, мореходство – опасное занятие, и множество кораблей тонет, не добравшись до берега. Совсем недавно у берегов Пелопоннеса затонуло судно с греческими бронзовыми и мраморными статуями, которое снарядили для меня мои агенты. Сокровища были утеряны, но такое, увы, не редкость.
После трагической гибели матери я, конечно, на какое-то время предамся скорби и даже возведу храм в память о ней. Но до того мы должны воссоединиться, в плавание ее следует отправить, достигнув мира и взаимной приязни. Надо устроить так, чтобы последний день на земле подарил ей радость. Многие ли могут этим похвастаться? Большинству смертей предшествуют мучительные дни. Да, так тому и быть, это лучшее, что я могу сделать при сложившихся обстоятельствах.
Приняв решение, я должен был приступать к действиям, пока в душу не закрались сомнения. Я послал за Аникетом – без него мой план ничего не стоил.
Мы уединились в самой секретной комнате. Расположившись за небольшим столом, мы смотрели друг на друга в мерцании масляной лампы, но даже при неровном свете я легко считывал выражение лица Аникета. Никакого осуждения, скорее наоборот – одобрение.
– Это единственный выход, да ты и сам знаешь, – сказал он. – Я всецело поддерживаю выбранный тобой способ. Корабль смогу подготовить к следующему весеннему фестивалю Минервы в Байи. Ты ведь бывал на нем в прошлые годы? Празднества пользуются огромной популярностью, так что, если в компании друзей посетишь и этот фестиваль, будет вполне естественно пригласить мать.
На тот момент мои отношения с матерью были скорее противоестественными, но у меня оставалось в запасе время – время, которое я мог употребить на наше с ней примирение.
– Корабль должен быть красивым, не скупись на работы, – сказал я.
– Но если он обречен в первый же поход затонуть…
– Это будет мое подношение: экстравагантный, но подарок, и пусть выглядит соответственно. Она должна захотеть подняться на борт, должна почувствовать гордость оттого, что отправляется на виллу под его парусами.
– Понимаю, – коротко кивнул Аникет, – все будет сделано в лучшем виде.
Я встал и обнял своего старого и самого верного друга. Он был моей правой рукой. В голове промелькнула строчка, которую как-то вечером процитировал один из участников моей группы писателей и поэтов, умевший читать на иврите: «Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть моя правая рука забудет свое коварство»[45].
Аникет был моей правой рукой, а его знания о кораблях и мореходстве лежали в основе моего коварного плана.
Один год пришел на смену другому, Рим накрыла ненастная погода, наступили и прошли сатурналии, а с ними и день моего рождения. Все эти дни сопровождались пышными торжествами, но меня они мало заботили. На празднование по случаю нового года я облачился в вышитую золотом белую тогу и, стоя перед рядами преторианцев, принимал клятвы верности всех легионов империи. Третьего января мы с Октавией стояли на Ростре и принимали обеты во благо нашей божественной сущности и духов-хранителей. Мы ни разу не переглянулись, смотрели прямо перед собой на храм Божественного Юлия и трехпролетную арку Августа за ним. И храм, и арка искрились от инея.
Море еще было неспокойным и опасным. Фестиваль Минервы всегда символизировал начало сезона мореходства. О, когда же он наконец наступит? Я вспомнил, что Агриппа, прибыв к берегам Греции в сезон штормов, застал Антония врасплох, что и привело к поражению последнего. Когда Агриппа высадился на берег, исход битвы был решен. На таких рисках строится великая империя.
