По понятным причинам я не был с Акте до конца откровенным, и в результате наше отчуждение лишь усиливалось. Я не мог рассказать ей, что произошло между мной и матерью во дворце, и тем более не мог посвятить в то, что задумал сделать в Байи. Теперь я не просто раздвоился, я разделился на три разные личности. Почти с самого рождения во мне жили два Нерона: один, августейший, должен был служить народу и Риму; другой, верный почитатель Аполлона, служил музыке, искусству и поэзии. Но как ужиться еще и с третьим? Этак можно развалиться на куски, как специально сконструированный корабль Аникета. Акте любила двух первых Неронов, но вряд ли смогла бы полюбить третьего, который только-только начинал появляться из мрака на свет. Да и я не был уверен, что он мне нравится, но, в отличие от Акте, не мог его покинуть.
– Прошу, отправимся в Байи, – умолял я, – ты действительно нужна мне в этой поездке.
– Пожалуй, откажусь, – просто улыбнулась она. – Это всего лишь очередной фестиваль и еще один пир. Лучше я подожду твоего возвращения, и ты обо всем мне подробно расскажешь. А потом ты будешь мой, и только мой.
«Три Нерона, – подумал я. – Ты хочешь получить всех троих, но вот беда – третий за время нашей разлуки достигнет зрелости».
О, Акте…
Раньше наша связь служила мне убежищем, теперь же я находил его в музыке и поэзии. Чистое искусство принимало меня в свой мир, там я становился лучше и там хотел бы остаться до конца своих дней.
Зима отступала, земля прогревалась, а я в душе все больше противился ползучему приходу весны. Каждый день по капле лишал меня покоя, ближе к фестивалю напитывал ужасом, а с наступлением марта пошла в атаку бессонница.
Я совершил короткую поездку к мысу Мизен, чтобы обсудить с Аникетом продвижение нашего плана. Аникет заверил меня, что строительство корабля в завершающей стадии, а команда из заслуживающих доверия моряков, как он выразился, «проходит ежедневные морские учения».
– Расслабься, не терзай себя, – сказал он. – Все идет именно так, как ты задумал.
Расслабиться – это как раз то, чего я при всем желании не мог себе позволить. Но я поблагодарил Аникета за работу и спросил лишь о том, где будет пришвартован корабль и когда я смогу подарить его матери.
– Ее вилла на берегу озера Лукрино? Твоя в Байи, дальше в направлении мыса Мизен расположены другие виллы. Думаю, на одной из них тебе и следует устроить пир. Пришвартую там наш корабль, ты преподнесешь его в дар матери, и она после пира отправится на нем обратно к себе на виллу.
– Не хотелось бы устраивать веселье на чужой вилле, – сказал я. – Почему не закатить пир на моей в Байи?
– Для успеха твоего плана важна дистанция. Расстояние между Мизеном и Лукрино больше, чем между твоей виллой и Лукрино, это даст моей команде шанс увести корабль подальше в море.
– Понимаю.
Стало быть, придется попросить Пизона или Отона устроить пир от моего имени. Чем оправдать свое пожелание? Впрочем, эта парочка любителей удовольствий с радостью закатят пир и без моих оправданий.
– Она прибудет морем на своем корабле, – напомнил мне Аникет. – Все знают, что за время, пока была императрицей, она привыкла иметь в своем распоряжении весь римский флот. Тебе остается лишь убедить ее отказаться от своего корабля и принять в дар твой.
Слишком много задач требуют решения. Слишком много людей придется склонить на свою сторону. А сердце так колотилось в груди, что я с трудом мог собраться с мыслями.
– Хорошо, сделаю все, как ты говоришь, – согласился я.
Гавань была готова к пятидневному празднованию. Ветер теребил флаги на деревьях. На воде покачивались лодки под разноцветными парусами, некоторые были украшены гирляндами из ранних весенних цветов; над палубами разносился громкий смех встречающих весну людей. У пристаней тем временем разгружали с кораблей амфоры с вином и бочонки с устрицами и мидиями. Толпы людей направлялись к термам отмокать после допущенных накануне излишеств.
Что же до Минервы, все ритуалы в ее честь превратились в чревоугодие, обильные возлияния, плавания под парусом, ловлю рыбы, песнопения, танцы и внебрачные сношения. По идее, фестиваль в Байи открывал сезон мореходства и прославлял Минерву, богиню мудрости и войны. Но этот сезон мореходства запомнится в веках не из-за войн, которыми якобы управляет Минерва.
Я стоял на пристани и смотрел на приближающийся к берегу корабль матери. Меня так трясло, что Аникет, заметив это, взял меня за руку.
– Успокойся, – произнес он, – у тебя есть цель, не отступай от нее.
Послышался громкий лязг, и корабль, вздрогнув, остановился у деревянной пристани. Моряки, соскочив с палубы на мостки, быстро пришвартовали корабль, потом опустили трап, и на его верхних ступенях появилась мать. Она с царственным видом оглядела гавань. Легкий бриз развевал ее платье; шелк обнимал крепкое тело, подчеркивая все его изгибы. Она увидела нас и спустилась по покачивающемуся трапу.
Я развел руки, заключил ее в объятия и поцеловал в щеку.
– Приветствую тебя! – воскликнул я.
Мать огляделась по сторонам.
