Но они-то знали природу моего спасения. Они видели, как я провожал с миссией Аникета, видели, как намеренно уронил свой кинжал к ногам посланника матери, и участвовали в составлении письма сенату.
– Может, будет лучше не напоминать об этом народу и оставить все как есть? – предложил Бурр.
– Нет, это означало бы стыд и вину. – (От которых я хотел избавиться.) – Отвага и решимость – лучший путь.
Я снова сел в кресло и уставился на своих советников.
– Хорошо, – сказал Сенека, – но, возможно, если тебя не волнуют расходы, было бы разумно устроить два раздельных празднества. Первое можно назвать Большими играми и посвятить их бессмертию и бесконечности империи. Ты мог бы их возглавить и наблюдать за выступлениями граждан Рима, любоваться дрессированными слонами… А после устроить празднования в честь первого бритья бороды. Эти игры мы бы назвали ювеналиями, Играми молодости, и стали бы их проводить в частных домах и садах; посетить их можно было бы только по специальному приглашению. В конце концов, увидеть императора на сцене – большая привилегия и весьма ожидаемое событие. Так ты удовлетворишь пожелания как простого народа, так и элиты, которая ценит частные празднества и жаждет принять в них участие.
Сенека откинулся на спинку скамьи, он был уже далеко не молод и явно выдохся после своей презентации, но, надо признать, ум его по-прежнему был острым, если он так быстро все это придумал.
– У твоего плана есть свои достоинства, но я буду выступать. – Тут в моем сознании пробудилось какое-то смутное воспоминание, и я добавил: – Запомните, друзья мои, скрытая музыка недостойна уважения.
Не понятые в детстве слова жрицы вдруг обрели смысл. Я не должен прятать свое искусство и свою музыку. Это был мандат.
Не тратя ни дня, я отыскал преподавателя по вокалу. Звали его Аппий, он обучал меня петь под аккомпанемент как лиры, так и кифары. Я делал успехи – пусть медленно, но верно. Дальше надо было свести воедино голос и технику. Также я по-прежнему обучался игре на музыкальном инструменте, мои занятия с Терпнием проходили в любом другом месте.
Худой Аппий, ревнитель своего дела, был из тех, кто не забывает бумаги и никогда не опаздывает. Он был перфекционистом и того же ожидал от меня; другими словами, он был идеальным учителем. Тот, кто так или иначе имеет дело с императором (главнокомандующим всеми легионами на земле и в море; верховным губернатором всех провинций, Августом и так далее и тому подобное), не может остаться прежним под грузом его положения, но если наши занятия как-то и влияли на Аппия, он весьма успешно это скрывал. Он без колебаний делал мне замечания и не боялся честно оценивать мои выступления. И вот однажды я сказал ему, что сделал решающий шаг и в скором времени выступлю на публике.
Он не выразил никаких эмоций по этому поводу и просто спросил:
– Где?
– На частном фестивале. – И я все ему объяснил. – Так что мне нужно усилить голос. Я знаю, что для певцов, как для бегунов или борцов, есть специальные упражнения.
Аппий сделал глубокий вдох и довольно долго молчал.
– Лучше всего работать с тем, что нам дано природой, – наконец сказал он. – У тебя глубокий, чуть хрипловатый, низкий голос. Такой более всего подходит для эмоциональных произведений вроде трагедий Еврипида. К сожалению, это самые сложные для овладения музыкальные партии. Но если ты преуспеешь, поверь, твой труд будет вознагражден.
Еврипид!
– По-твоему, какую партию мне лучше освоить? Это мое первое выступление на публике, не хотелось бы опозориться.
– Думаю, следует выбрать что-нибудь попроще. Возможно, оду в сопровождении лиры. Но одновременно можешь практиковать что-нибудь посложнее.
– А если бы я писал песни? На собственные стихи?
Аппий улыбнулся, и его худое вытянутое лицо на мгновение стало широким.
– Конечно, если желаешь взяться за все сразу и предоставить публике судить тебя во всех трех ипостасях.
Да, этого я и желал. Желал предстать на суд публики и выслушать честное суждение о моих способностях к пению, стихосложению и музицированию.
– Искусство и страх несовместимы, – сказал я. – А теперь расскажи, что я должен делать, чтобы усилить свой голос.
Аппий дал мне следующие наставления: каждый день ложиться на спину, класть на грудь свинцовый груз и подолгу громко говорить – так укрепятся мышцы. Постараться не есть яблоки – они вредят горлу. Для смягчения горла ежедневно съедать порцию лука-сибулета в оливковом масле.
– И почаще заниматься сексом, это делает голос глубже… во всяком случае, так говорил Аристотель. – Аппий позволил себе улыбнуться. – Это самое приятное упражнение.
Но на тот момент наименее для меня доступное. Как же мне быть с Акте?
