Избавлена или обделена? Тот, кому неведомо призвание артиста, никогда не познает экстаз, который всегда приходит через боль.
– В таком случае ты вполне можешь удовлетвориться ролью критика, – заметил я.
Критик не рискует, он судит других из своего безопасного укрытия. Но без критиков нет искусства, настоящее искусство должно проходить через суд – так оно доказывает свою подлинность.
Я достал из кошеля грубо отшлифованный изумруд и передал его Акте:
– Возьми, он сделает твое зрение острее.
В прямом и переносном смысле. Я был близорук и часто, когда хотел что-нибудь получше рассмотреть, подносил этот изумруд к правому глазу.
Акте повертела необработанный камень в руке и тихо рассмеялась:
– Хочешь сказать, он поможет мне увидеть происходящее на сцене твоими глазами?
– Возможно.
Акте, игриво улыбаясь, поднесла изумруд к правому глазу.
Далее шли сцены из драматических произведений. Несколько актеров покинули зрительские места и поднялись на сцену. Один очень старый сенатор исполнял роль Тифона, в которого влюбилась богиня зари Эос. Она уговорила Зевса даровать смертному юноше вечную жизнь, но о вечной молодости для него попросить забыла. И вот сидит обреченный на вечное старение сморщенный Тифон в своей комнате и что-то бормочет слабым, надломленным голоском в точности как все старики, которые боятся, что их уже никто никогда не услышит. Старый сенатор сорвал громоподобные аплодисменты.
За ним на сцену вышел Пизон. Вышел решительно, как настоящий завоеватель, но это было к месту, ведь он исполнял роль Агамемнона. Он произнес речь, которую я уже слышал на репетиции, но не только. В какой-то момент я даже поверил, что передо мной про́клятый царь, которого вот-вот зарежут в ванне, как жертвенного барана. Природное самомнение и стать Пизона очень подходили для воплощения образа напыщенного и сурового Агамемнона.
Краем глаза я увидел, что Акте покачала головой. Это привлекло мое внимание.
– Его маска меня не обманет, – сказала она.
– Но он без маски, – возразил я. – Сегодня все выступают без масок.
– Я лишь хотела сказать, что он прячет свое истинное лицо.
– Большинство женщин находят его весьма привлекательным, – заметил я (да и мужчин; Пизон обладал универсальной популярностью). – Мой изумруд не улучшил твое зрение! Но ты все равно оставь его себе.
Далее следовали сцены с Эдипом, Гектором и Гераклом. За ними – пантомимы: Одиссей и Навсикая, скитания Лето, быстроногая бегунья Аталанта и, наконец, Дафна и Аполлон.
На сцену выплыла Поппея в платье цвета древесной коры. Ее движения были настолько грациозны, что у меня мурашки по спине забегали. Счастливая и беспечная нимфа наклоняется над источником, где живет ее отец – речной бог. Появляется Аполлон в исполнении Отона. На нем короткая туника – слишком короткая для обладателя тощих ног и костлявых коленей – и корона в виде лучей солнца. Корона скользит по парику, парик съезжает набок. Публика смеется. Мне неловко и больно за Поппею, но она стойко исполняет роль.
И вот сцена, которую я репетировал с ней в саду. Рука Отона, похожая на переваренную баранью ногу, опускается ей на плечо – именно на то, которого касался я. Она оборачивается и в точности, как тогда в саду, высвобождается из хватки Аполлона и вскидывает руки. И как она и обещала, публика видит прикрепленные к пальцам ярко-зеленые листья лавра.
Зрители бурно аплодируют, но это не те аплодисменты, которых заслуживает пантомима с участием Поппеи.
– Что ж, возможно, хоть это нанесет урон ее тщеславию, – сказала Акте, когда Поппея с Отоном уходили со сцены.
– Не пойму, о чем ты?
– Она слишком заносчивая – так гордится своей красотой. Говорят, она принимает молочные ванны и специально для этого держит стадо из пяти сотен ослиц, чтобы вдруг не остаться без запасов молока.
– Да? Я ни о чем таком не слышал.
– Пока тебя не было в Риме, у меня хватало времени послушать, о чем говорят на улицах. Все знают про ее ослиц. А еще говорят, у них всех подковы из серебра.
– Пять сотен голов. Знаю, где собирается ее стадо. В сенате, вот где настоящее ослиное сборище!
Акте хихикнула, а Сенека недовольно фыркнул.
Дальнейшие выступления я плохо помню, приближался мой выход на сцену, и я ни о чем другом уже не думал.
Когда последняя группа мимов заканчивала выступление, я тихо встал и ушел за сцену. Галлион последовал за мной. За занавесом меня ожидала кифара и специально приготовленная для выступления туника, длинная и просторная, как у Аполлона. Я снял тогу и короткую тунику. Сердце бешено колотилось в груди, пальцы отказывались слушаться.
Возле стены стоял столик с кувшином вина. Очень хотелось выпить кубок, чтобы унять дрожь в руках и ногах, но я понимал, что не должен так гасить волнение перед выступлением. Потом, потом будет вдоволь вина, но только не сейчас, только не сейчас.
Я надел тунику, неуверенно взял кифару. Галлион прикоснулся к моему плечу и спросил, готов ли я.
– Да, готов.
Но я солгал, я был в ужасе от того, как слабо прозвучал мой голос. Я крепче сжал кифару в потных руках.
