Зачем я это делаю? Для чего мне это? Я хотел убежать, скрыться под покровом быстро наступающей ночи. Чем я одержим? Что меня к этому толкает?
Сделал глубокий вдох, чтобы унять несущееся вскачь сердце. И ко мне пришел ответ. Это Аполлон. Он завладел мной и желает, чтобы я, выйдя на сцену, доказал, что являюсь его достойным сыном. Он защитит меня и придаст сил, надо только ему довериться.
– Идем, – сказал я Галлиону, и мы оба вышли на сцену.
Весь зал ахнул. Я мог даже разглядеть в тусклом свете выпученные глаза с яркими белками.
– Дорогая публика! – Галлион скупо отмерял слова, он был талантливым оратором, ничем не хуже брата. – Сегодня я представляю кульминацию празднества, особенное выступление, редчайший, специально для вас приготовленный дар. Ваш император, великий кифаред, до сего дня скрывал свой талант, теперь же он будет петь и играть для вас.
Галлион отступил назад, а я вышел вперед.
Сердце снова учащенно забилось. Я именем Аполлона приказал ему успокоиться. Во рту пересохло, язык онемел, ладони стали горячими и влажными, пальцы словно одеревенели.
– Господа, по доброте своей выслушайте меня, – обратился я к публике традиционными словами.
В зале повисла тишина, и это было ужасно, но потом специальные люди захлопали, и публика, очнувшись, присоединилась.
– Я исполню поэму собственного сочинения «Вакханки».
Я сотни раз держал в руках кифару, но сейчас… о, сейчас все было по-другому! А потом долгая и упорная подготовка взяла верх. Слова песни, над которыми я так мучился, рвались из горла, желая быть услышанными, – скрытая музыка недостойна уважения. Мой голос взмыл, словно птица, мои пальцы волшебным образом овладели струнами кифары, публика передо мной исчезла и в то же время сообщала мне трепет, воспламеняла меня творческим огнем самого Аполлона. Я приносил ему в дар свою песню, дарил ее публике, дарил самому себе.
А потом все закончилось, мистический ветер внутри меня стих, я стоял на сцене и слушал, как публика кричит:
– Слава цезарю! Наш Аполлон, наш Август! Жизнью клянемся, о цезарь, никто не сравнится с тобой!
И все эти крики сопровождали ритмичные хлопки августианов.
Я смог. Вышел туда, куда боялся выйти, показал то, что боялся показать и чего одновременно жаждал, – я переступил заветный порог. Теперь я – настоящий артист, я прошел обряд инициации. Ибо – скрытая музыка недостойна уважения. И только внушающий ужас обряд инициации способен снять покров с этой музыки. Другого пути нет и быть не может.
После представления я погрузился в странное состояние. Я видел людей вокруг и даже (так мне сказали) разговаривал с ними. Видел, как зажигали в садах факелы, и отметил для себя мягкий цвет их пламени. Оказался в Цезаревых садах (скорее всего, проследовал туда с остальными или меня перенесли). Вокруг меня кружили толпы людей, я слышал голоса, но не вникал в их речи. Над головой шелестели кроны деревьев. Закрывались палатки с едой и напитками. На искусственном озере Августа нас ожидали два корабля удовольствий. Это был частный прием только для самых близких друзей императора. Я ждал его как награду за напряженный день, но теперь, пребывая в состоянии экзальтации, едва замечал, что происходит вокруг. Поприветствовал гостей (думаю, что поприветствовал). Огляделся, увидел друзей, но сейчас не могу сказать, кого именно. Вино, естественно, лилось рекой, и я, как и пообещал себе перед выступлением, пил один кубок за другим.
Вино и возбуждение раскачивали меня на своих волнах. Звучала музыка… Что это? Трубы? Цимбалы? Музыка была такой громкой, что говорить было невозможно. Потом я понял, что лежу на раскиданных на палубе подушках, а вокруг покачиваются развалившиеся тут же люди. Смех, толчки локтей. Тела прижимаются ко мне с двух сторон. Тепло и ощущение абсолютного счастья. Звезды описывают в небе круги. Одна часть меня словно погружается то ли в сон, то ли в некий иной мир, другая, наоборот, бодрствует и с поразительной остротой ощущает все происходящее. Мягкая рука касается моих бедер, легко, словно крыло птицы. Она двигается вверх и вниз, проникает под складки шелковой туники. Кто-то набрасывает на тела покрывало и делает из него подобие шатра, скрывающего то, что под ним происходит. Кто ко мне прикасается? Я закрываю глаза, я не хочу знать. Так лучше, так легче нарушить любые границы и условности. Женщина, которая меня гладила – я был уверен, что это женщина, – не скрывала своих желаний, об этом говорили ее руки, а потом и все тело. Идеальное соблазнительное тело. Но я не открыл глаза и не произнес ни слова. Она была даром богов (если она вообще существовала в реальности), и мой отказ оскорбил бы их. И я ей отдался. Никогда прежде я не вкушал ничего слаще, никогда так не наслаждался актом любви.
Когда я наконец, пресыщенный, вернулся с небес на землю, музыка еще играла. Мир снова стал реальным. Я чувствовал сбитые неровные подушки под спиной, слышал, как скрипит палуба и как корабль с глухим стуком ударяется бортами о стены узкого канала, ведущего к Тибру.
А потом с другой стороны от меня прозвучал знакомый голос:
