– Я бы поддержал этот план, – сказал я и решил поставить на этом точку. – Встретимся через несколько дней и все подробно обсудим.
Оставшись в комнате один, я встал и, налив себе высокий кубок красного вина, сделал поразительное открытие – оказалось, я в течение всего дня ни разу не вспоминал о Поппее.
Следующие несколько часов после совещания я обдумывал донесения секретарей и внимательно изучал карты.
Маршруты двух предложенных Сенекой экспедиций уходили один – далеко на юг, другой – далеко на север. Косая линия длиной почти три тысячи миль тянулась от ледяных морей, омывавших варварские земли, до знойных и сухих пустынь Африки. В этот момент меня, как никогда раньше, поразили размеры Римской империи. Я нес ответственность за империю, это был тяжкий груз и мой долг – тащить эту ношу день за днем, шаг за шагом. Чтобы править таким «кораблем», нужны ум, опыт и здравомыслие… и мудрость, которую только боги могут даровать человеку.
Разглядывая карту, я мысленно оценивал размеры земель. Да, я не раз говорил, что империя достаточно велика и нет нужды расширяться дальше. Но за Средиземным морем, которое теперь было принято называть попросту Римским озером, лежало Черное, и на ближайшем к нам западном побережье у нас уже были провинции – Мёзия, Фракия, Вифиния и Понтийское царство. Но восточные берега манили к себе, там была Армения с ее нерешенными или нерешаемыми проблемами, но там же был и Киммерийский Боспор с полями пшеницы, которая очень бы пригодилась Риму с его постоянно растущим населением.
И Эфиопия на востоке от Нила – если Нил уходит так далеко на юг – будет ценным приобретением для империи и поставщиком предметов роскоши, таких как благовония, золото и драгоценные камни.
Иудея. Я посмотрел на эту маленькую страну и вспомнил, что́ мне рассказывали о происходящих там событиях. Да, для своих крохотных размеров она слишком уж беспокойная. В Иудее не было губернатора, империя послала туда своего префекта, который жил на побережье в городе Кесарии Маритима и держался на безопасном расстоянии от Иерусалима, религиозной столицы Иудеи. Иерусалим наводняли склонные к насилию зелоты и настроенные против Рима мятежники. Их гнев обычно был связан с их храмом или с то и дело возникающими между сектами теологическими спорами. Желание Калигулы установить в их храме свою статую вызвало в Иудее бурные протесты. Как оказалось, у них запрещены изображения людей или животных в любом виде.
Я взглянул на статуэтку атлета, который повязывает на голову ленту победителя, на моем столе. Как можно не восхищаться красотой человеческого тела? О боги, какие же они глупые, эти иудеи! Я тряхнул головой. Глупые или нет, посланцев нельзя было так долго держать в Риме без возможности высказаться. Надо в этом разобраться.
Империя. Всего лишь оглядев комнату, я мог, образно говоря, ступить на земли наших отдаленных провинций. Пол из мрамора разных цветов: желтый нумибийский из Северной Африки, красный – из Египта. Стены выложены каристским мрамором с зелеными прожилками с Эвбея и фригийским лиловым из Азии. Папирус для свитков был привезен из Египта, а битум для моей императорской печати – с берегов Мертвого моря. На подносе стоял великолепный кубок из персидской муррины, прозрачный, с тонким приятным запахом. Из этого кубка я пил только «напиток Нерона» – охлажденную снегом кипяченую воду. Вино могло лишить его прозрачности и удивительного запаха. Империя была столь огромна, что осознать ее размеры порой можно было, только прикасаясь к такого рода предметам. И я стоял во главе этой империи и повелевал всеми ее провинциями. Как бы ни относились ко мне Сенека и Бурр, я давно стал мужчиной, но, возможно, учитель обречен всегда видеть в своем ученике если не ребенка, то юношу.
Как бы то ни было, прежние узы, как и неопытность, которые раньше сдерживали меня, остались в прошлом. Мать умерла; о запрете на занятия искусством после ювеналий можно было забыть; сенат, продемонстрировав свою бесхребетность и податливость, больше никак не мог повлиять на принимаемые мной решения. Весь мир призывал меня: «Приди и правь!»
Но оставалась еще одна связь, которую давно надо было разорвать. Пришло время положить конец браку с Октавией – насильственно навязанному союзу двух детей. Но мы уже давно выросли, и теперь я намеревался одним ударом разрубить этот гордиев узел.
Поставив перед собой новую цель, я решительно направился в свою спальню, которая располагалась в глубине императорских покоев. Лучи клонящегося к закату солнца падали на и без того красные стены, и моя тень, когда я проходил мимо окон, была похожа на зловещий черный профиль на кроваво-красном фоне.
Я надеялся застать в спальне Акте, но, кроме привычных рабов в прилегающей комнате, там никого не было. У Акте были свои комнаты неподалеку, но ночь мы обычно проводили в моей спальне.
Ждать у меня не хватило бы терпения, и я быстро прошел в ее покои, где, как оказалось, она была занята сворачиванием каких-то свитков. И как всегда, стоило ее увидеть, меня накрыла волна умиротворения.
