Паулин и воинственно настроенные римляне стояли на том, что бритты голодают по собственной вине, – они посеяли зерно, однако урожай собирать не стали, а вместо этого решили поднять восстание. Но суровое возмездие, образно говоря, могло посеять горькие семена, и урожаем стало бы еще одно восстание. Я считал, что лучший способ уничтожить сопротивление недовольных – не карать их, а мягко придушить.
– Звучит жутко, но наши потери равны, – напомнил я Тигеллину. – Они потеряли семьдесят тысяч, мы потеряли столько же. И теперь, оплакав своих, мы должны научиться жить вместе.
– Вот еще! Злобная собака слов не понимает, для нее только палка годится. Сломи ее дух, и она больше никогда не нападет.
– Люди – не животные. Они строят планы и, в отличие от собаки, если сами не смогут отомстить, вырастят поколение мстителей из своих детей.
Тигеллин пожал плечами. Суровый тренер лошадей смотрел на жизнь просто. Но я решил: если Паулин не изменит курс, каким бы героем он ни был, я отзову его и пришлю на его место замену. Восстание Боудикки должно стать последним в Британии.
Другими словами, я ставил на свою убежденность в том, что восстание можно предотвратить, а Паулин ставил на свой опыт подавления восстания. Но, как говорится, победа в битве недорого стоит, если проиграешь войну.
Римляне праздновали победу в далекой провинции. На стенах появились возвещающие о нашем триумфе надписи, а близость поражения только усиливала всеобщее ликование. Где бы я ни появился, меня повсюду встречали криками «Приветствуем императора, нашего победоносного главнокомандующего!», и, не стану лукавить, я испытывал наслаждение, слыша их. В такие моменты я понимал, что чувствует вернувшийся с победой генерал-завоеватель.
Но устраивать триумф я не планировал. Последним был триумф Клавдия, а тридцатью годами раньше – триумф Германика. Удержание Британии в качестве провинции было жизненно важным, но я не считал, что оно стоит триумфа. Возможно, когда-нибудь я проеду по улицам города на колеснице Августа и даже посмотрю свысока на то место, где еще мальчишкой стоял и глядел на проезжавшего мимо Клавдия, но этот триумф будет устроен в честь другого события. Сначала я должен ступить на завоеванные мной земли.
И снова настал октябрь – шестая годовщина моего восшествия на престол. Пришло время начать задуманное внедрение Греции в Рим. В честь этой даты я анонсировал празднества, устроенные по подобию Дельфийских и Олимпийских игр. Называться они должны были нерониями, а проводить их следовало раз в пять лет.
Бурр и Сенека, по обыкновению, были не особо довольны, но большинство – и даже сенат – приняли мою идею с энтузиазмом. Празднества по моей задумке делились на три части – атлетические состязания, состязания в искусстве и конные состязания. Атлетические состязания – это бег, прыжки, борьба и гимнастика. Состязания в искусстве – музыка, ораторское искусство и поэзия. Конные состязания – гонки на колесницах, бигах, квадригах и сейугах[54].
Судей выбирали по жребию среди бывших консулов. Я выступал в роли наблюдателя. Приходить на игры следовало в греческих туниках. Я решил, что хватит уже римлянам носить тяжелые, как оковы, тоги. Легкие туники должны были сменить римские одежды с полосами, которые указывали на ранг или принадлежность к какому бы то ни было классу. Для себя я выбрал льняную тунику цвета морской волны, максимально отличного от императорского пурпурного.
На атлетические состязания я пригласил своего старого тренера Аполлония. Мы не виделись уже очень много лет, и я порадовался, что мое приглашение нашло адресата, и еще больше – увидев, что он вполне здоров и в хорошей физической форме. Когда Аполлоний появился, я сидел в одном ряду с сенаторами. Я помахал ему, приглашая устроиться рядом. Как же хорошо было снова его увидеть. Да, годы отразились на его лице, но стариком его точно нельзя было назвать.
– Маленький Марк, – улыбнулся Аполлоний, – как же ты изменился!
– А ты все такой же. – Я показал на приготовленное для него место. – Присаживайся.
– Ты умудрился меня провести, а меня не так легко одурачить, – покачал головой Аполлоний. – Подумать только, мой ученик – император!
– Но я не предал тебя, я был предан атлетике и предан ей по сию пору.
– Вот только пора, когда ты состязался, осталась в прошлом, – заметил Аполлоний.
– Тут я не уверен. Трудно просто наблюдать за тем, к чему у тебя лежит сердце, и не участвовать.
– Это в прошлом, иначе и быть не может, – сказал Аполлоний. – Никто не выйдет победителем в состязании с императором.
– Тогда, вероятно, придется спрятаться под маской кого-то еще, – предположил я.
– Это не поможет, нет такой маски, которую нельзя сорвать. Никто не осмелится состязаться с цезарем. Так что ты обречен никогда не узнать в честном состязании, чего стоишь.
Беспощадные, но правдивые слова. Аполлоний всегда был таким, и годы его не изменили.
