– Честен, как обычно, – сказал я. – Но знай: маленький Марк, которого ты тренировал, не был императором, и только ты дарил ему моменты осознания, что такое счастье. Я никогда об этом не забуду.
– Ты был моим лучшим учеником. И как ты сам сказал, я честен и сейчас скажу правду: мне было жаль, когда ты ушел, но я понял, почему так случилось.
Я словно на несколько мгновений вернулся в ту пору моего детства, когда царящий вокруг мрак освещали только встречи с Криспом и Аполлонием.
– Тебе нравится быть императором? – вдруг спросил старый тренер.
На очень странный вопрос последовал вполне очевидный ответ:
– Да. Конечно нравится.
Начинались состязания по гимнастике. Весталки заняли свои места в первом ряду – я пригласил их в память о жрицах Деметры, которым позволялось присутствовать на Олимпийских играх.
– Думаю, это жестоко… – шепнул мне Аполлоний, – жестоко заставлять девственниц часами смотреть на блестящие от масел мускулистые мужские тела.
– Предполагается, что они выше подобных соблазнов, – сказал я.
– Возможно, ты все еще, пусть совсем чуть-чуть, наивен, – рассмеялся Аполлоний.
Мой особый интерес вызвал поединок двух равных по силе борцов.
– Это будет чистая победа, – предсказал Аполлоний, имея в виду схватку без бросков, когда песок не прилипает к спортсменам.
Я вскочил со своего места и подошел к краю ринга, чтобы увидеть все вблизи. Я стоял за границей круга, но ощущение было такое, будто сам участвую в поединке.
– Уверен, ты их отвлекал, – уже позже сказал мне Аполлоний. – Но я видел, как тебе хотелось оказаться на месте кого-то из них.
Да, он хорошо меня знал и понимал, что оставаться лишь зрителем было для меня сродни пытке. Я кивнул и с того момента наблюдал за состязаниями только с трибун. Но мне нравилось сидеть среди публики. Я с удовольствием огляделся по сторонам – меня окружали сотни людей в греческих одеждах, и при желании можно было представить, будто я в Греции.
Я верил, что когда-нибудь обязательно там побываю, но до той поры приходилось довольствоваться своим воображением. В душе я особенно гордился тем, что создал такое событие и сумел перенести игры с их родины в Рим.
Гонки на колесницах пользовались огромным успехом. Особенно популярны были гонки квадриг. Здесь победу одержала команда из Сицилии. Их колесничий правил так, будто стал одним целым с лошадьми. Я с огромным удовольствием водрузил венок победителя на его голову.
Сейуги двигались медленнее, но, чтобы править шестью лошадьми, требовалась недюжинная сила, а еще – ловкость и умение точно координировать движения. Широкие сейуги занимали больше места на треке, и, соответственно, участников заезда было меньше, а самих заездов прибавилось. С бигами, самыми быстрыми из колесниц, все было наоборот.
Завершали программу игр состязания в искусстве – они заняли последние три дня. Меня очень порадовали выступления ораторов – слушать того, кто в совершенстве владеет словом, отдельное удовольствие. Говорить умеют все, но лишь немногие способны делать это артистически и целиком овладевать вниманием слушателей. Единицы наделены природным даром, остальные достигают мастерства упорным трудом.
Далее – состязания поэтов. Несколько участников были из моей литературной группы, и среди них племянник Сенеки – Лукан. Несколько месяцев назад он вернулся из Афин (по моему «приглашению») и снова присоединился к нашей группе. Я ценил его талант выше таланта Сенеки, он был наделен богатым воображением, его слова парили в небесах, в то время как строки Сенеки были крепко привязаны к земле. Лукан много писал о природе (особенно о змеях), поэтому я немало удивился, когда он, выйдя на сцену театра Помпея, объявил название своей поэмы – «Хвала Нерону».
Он распрямил плечи, сделал глубокий вдох и начал читать. От его похвал я покраснел, чувствуя, что мне не следует их слушать.
Шквал оглушительных аплодисментов, громоподобный топот ног, и Лукан выигрывает корону первого поэта. Его поэма, бесспорно, была великолепна, но ее строки опьяняли, словно напиток, весьма опасный… для императора. И в то же время только императору их можно было посвятить.
