Мы почти не разговаривали, как будто произнесенные вслух слова все испортили бы – так можно случайным взмахом руки сбросить со стола прекрасный кубок и разбить его вдребезги. Свет ламп ласкал ее лицо. Ложки позвякивали, легко ударяясь о серебряные блюда, для меня эти звуки были сродни музыке. От запеченного окорока и инжира исходили волшебные ароматы. Кубки наполняли вином, которое идеально подходило к блюду – сладкое, терпкое, с дымным привкусом под африканский пирог с медом.
После ужина Поппея молча встала, снова взяла меня за руку и повела по лабиринту коридоров.
– Это твоя комната, – сказала она, остановившись у последней двери.
И повела меня внутрь. Следовавший за нами раб быстро зажег несколько ламп, и я увидел интерьер комнаты. Она была похожа на темную пещеру, которую освещали лишь тонкие желтые полосы – совсем как щели в переходе к пещере сивиллы, только здесь они были нарисованы, а сами стены стояли непроницаемо черные.
– Я спустился в Аид? – тихо пробормотал я.
Блестящие черные стены пробуждали плотские желания и одновременно внушали страх.
– Тебе не нравится? Я отделывала ее специально для тебя, – сказала Поппея.
– Зачем отделывать комнату для того, кто, может, никогда к тебе не придет, да еще в таком… своеобразном стиле? – спросил я.
– Я знала, что ты придешь. Я этого желала.
У меня хватило ума не спросить «почему?».
– Что ж, видно, сила твоего желания велика, коль оно привело меня сюда. Но если помнишь, я сам захотел посмотреть на твою виллу.
– Захотел, но только лишь потому, что я этого пожелала.
Раб ушел.
– Останься со мной, – сказал я. – Завтра тебе хватит времени найти свои комнаты.
Прямо посреди Аида я держал в объятиях богиню, и в этот раз не было никаких уловок или подмены. У меня не путалось сознание, единственное откровение, которое снизошло на меня в ту ночь, – это то, что богиня, даже будучи женщиной из плоти и крови, не теряет своей божественной сущности. И только благодаря царящей в комнате темноте, против которой были бессильны лампы, ее красота не ослепила меня, как красота Афродиты ослепила Анхиса.
Поппея была настолько искусна в любви, как будто сама Афродита обучила ее доставлять недоступные для смертных плотские удовольствия. Но мне не нужны были все эти ухищрения, одно ее прикосновение дарило ни с чем не сравнимое блаженство.
Зевс растянул зачатие Геракла на три ночи. И наша ночь для меня была подобна трем. Уследить за временем было невозможно, часы тянулись, словно их растягивали невидимые, обнимающие нас теплые руки. Всю свою жизнь я пытался разрушить границы и боролся с запретами, но только с теми, которые касались публичных действий, например с ношением тоги. Я играл на кифаре и пел перед публикой, отрастил волосы, но никогда не нарушал кодекс тела, которому подчинялись римляне, где было прописано, кто и что делает в сексуальных отношениях, чем при этом пользуется, в зависимости от своего ранга и положения в обществе.
Благодаря Поппее я отказался от всего этого и забыл о запретах и правилах, которые предписывают, как и чем мы можем заниматься, а что делать никому не дозволено.
– Императору все дозволено, – шептала она мне на ухо. – Так же, как и его подданным из самых низших слоев. В саду Эроса мы все равны и все свободны в своих желаниях.
Сад Эроса… Мы преследовали друг друга в этом саду, падали, переворачивались, ласкали, сжимали, изматывали друг друга, а потом засыпали под его льющими аромат кронами только для того, чтобы, проснувшись, начать все сначала, пока нас держала в объятиях эта продленная втрое ночь.
Черная комната не впускала утро, и когда мы наконец ее покинули, вся вилла была залита ярким солнечным светом. Я прикрыл глаза ладонью.
Поппея вздохнула:
– Свет ярок, но ты помни – границ не существует, мы не обязаны подчиняться установленному солнцем порядку.
Я притянул ее к себе. Признаюсь, после такой ночи я бы с радостью позволил светлому времени суток восстановить мои силы. Закат неизбежно наступит, так что совсем не обязательно проявлять нетерпение.
После легкого завтрака, сервированного в небольшом внутреннем саду с карликовыми деревьями и фресками с изображением птиц и цветущих растений, Поппея сказала:
– А теперь я покажу тебе всю виллу, она принадлежит моей семье уже много лет.
Что бы Поппея ни говорила о низших подданных императора, она происходила из влиятельной и знатной семьи. Возможно, она отожествляла себя с низшими слоями, как отожествляют себя с простолюдинами те, кто не уверен в своей безопасности и никогда не чувствует себя достаточно защищенным. Но простолюдинкой она точно не была. Ее семья боролась со штормовыми волнами, которые могут грозить только флотилии аристократов. Отец Поппеи был обвинен и казнен вместе с другими участниками заговора Сеяна против Тиберия. Мессалина вынудила ее прекрасную мать совершить самоубийство. Репутация семьи Поппеи была запятнана настолько, что она взяла имя деда по материнской линии Гая Поппея Сабина.
