Мне вдруг стало невыносимо даже подумать, что ее не будет рядом. Такого я еще ни с кем не испытывал, даже с Акте.
– Тогда давай наслаждаться уединением, пока у нас есть возможность, – сказала Поппея.
Вилла оказалась даже больше, чем я думал. С запада она выходила на залив, равнинные земли плавно перетекали в плоский берег, и сам залив казался бескрайней равниной. С востока тянулись обширные сады. Бесконечные стройные ряды голых после сбора урожая фруктовых деревьев ждали наступления весны, чтобы зацвести снова.
– Они цветут в определенном порядке, – сказала Поппея. – Сначала сливы, потом – вишни и последними – яблони. Но если весна поздняя, зацветают все одновременно, и тогда их ароматы смешиваются и проникают во все комнаты на вилле.
– Надо будет в эту пору приехать сюда из Рима, – отозвался я (такое просто нельзя пропустить).
– Да, это чудесно, но мне в эту пору становится грустно, ведь они так недолго цветут, – сказала Поппея. – А если начинаются дожди, то и насладиться не успеваешь: вся земля в садах усыпана лепестками цветов, которые даже не прожили отпущенные им дни.
– С людьми тоже так бывает, – заметил я (да и откуда нам знать, сколько дней нам отпущено?). – Ты могла бы написать об этом поэму.
– Я и написала.
Как же много у нас общего!
– Я бы хотел почитать твои стихи.
– Они все по большей части о быстротечности времени, – сказала Поппея. – Невыносимо думать, что вся эта красота обязательно исчезнет, но я должна найти в себе силы смириться с этим.
Глядя на залитое утренним светом лицо Поппеи, я просто не мог поверить, что и ее красота когда-нибудь обязательно исчезнет. Но не сегодня. О нет, только не сегодня.
Парадный вход виллы открывался на север, здесь раскинулись самые обширные сады, в том числе и оливковые, и рощи платанов. Дорожки были усажены цитронами. Во многих садах развернулись большие клумбы, где росли цветы для гирлянд и венков: цикламены, васильки, гиацинты, ирисы, лилии и фиалки. Но все они погрузились на зиму в сон. Были и клумбы, где выращивали зелень, которую затем вплетали в гирлянды и венки: барвинок, плющ и мирт.
– А вот мои любимые. – Поппея указала на огромную клумбу с розами. – Они требуют особой заботы, но это того стоит. У меня тут три оттенка красного: очень темный и насыщенный; алый, как кровь; и розовый, как румянец.
Тут она звонко хлопнула себя по щекам ладонями, и ее лицо засветилось, как у ребенка.
– О, я столько всего хочу тебе показать!
Мы прошли дальше, на земли, где стояли необходимые для жизни на вилле хозяйственные постройки – сараи, амбары, кузница и винодельня. Здесь же были рыбоводные пруды и стойла.
– Это здесь ты их держишь? – спросил я, когда мы проходили мимо. – Свои пять сотен ослиц?
Поппея остановилась.
– Какие пять сотен? – с некоторым возмущением спросила она. – У меня их всего двести!
Я прыснул от смеха. Да, излишества и тщеславие невозможно контролировать.
– И когда ты принимаешь свои молочные ванны?
– Обычно утром.
– Прости, что нарушил твой распорядок. Нельзя прерывать служение божественной красоте. А я могу посмотреть?
– Если пожелаешь, – сказала Поппея. – Или можешь присоединиться.
– Пожалуй, не стану.
– А Отон себе в этом не отказывает.
И настроение у меня тут же переменилось, как будто облако набежало на солнце.
– Он изнеженный и слишком себя любит, это всем известно, – заметил я. – Так что новость меня не удивила.
– Знаешь, и тебе следовало бы попробовать, – дерзко сказала Поппея. – Молочные ванны благотворно влияют на кожу. Ты слишком много бываешь на солнце, это старит.
– Я правильно понимаю, ты хочешь, чтобы я расхаживал в смехотворной панаме, как раньше делал бледнокожий Август? Нет уж, спасибо.
Теперь рассмеялась Поппея, облако сразу исчезло, и вернулось яркое солнце.
Погода стояла теплая, и мы бо́льшую часть дня провели на свежем воздухе – бродили по гравийным дорожкам, осматривали хозяйственные постройки. Давильный пресс еще пах кислым виноградом; виноградники брали начало на равнине и постепенно поднимались по пологим склонам Везувия.
– Там самая лучшая земля для выращивания винограда, – сказала Поппея.
Я пригляделся и понял, что чуть ли не вся гора исчерчена виноградниками. Вершина еще была залита солнечным светом, но там, где стояли мы, уже расползались вечерние тени.
– У меня такое чувство, будто Везувий за нами наблюдает. Будто охраняет нас.
Ночь была уже на подходе, и мы вернулись в дом, где нас ждал ужин, а потом и черная комната.
Когда приедет Отон? Неизвестность наполняла дни напряженным ожиданием, пусть даже я и знал, что он раньше чем через пять дней не появится. Мы понимали, что вряд ли когда-нибудь еще сможем по-настоящему уединиться, и старались насладиться этим временем в полной мере.
Я наблюдал, как Поппея принимала молочные ванны, хотя сомневался, что это благодаря им у нее такая идеальная кожа.
– А где в Риме будут стойла для моих ослиц? – обрызгав меня молоком, со смехом спросила она.
– Найдем место.
Мы для всего найдем место. И пока мы вместе, у нас есть все.
Отон приехал на шестой день. Холеный и нарядный.
