Мы еще несколько дней провели на вилле. Ничего особенного не происходило, мы подолгу разговаривали, как влюбленные, которые жаждут узнать друг о друге все до мельчайших подробностей. Например, вопрос, любит ли Поппея фисташки, казался мне жизненно важным, а ответ на него прозвучал как самое настоящее откровение. А малозначительные случаи из детства – например, однажды она гуляла по берегу моря и долго не могла найти путь домой – приобретали масштабы гомеровских эпосов. Мне мало было познать Поппею, которую я полюбил, я хотел познать ту, какой она была до нашей встречи. Влюбленные ревнуют даже к прошлому. Настоящего и будущего для нас недостаточно, нам нужно все.
Мы съездили в Помпеи, но пробыли там недолго – толпы людей на улицах, и слишком суетно, почти как в Риме.
В мой последний день с Поппеей виллу вдруг слегка тряхнуло. Мы в тот момент стояли в большой комнате с видом на море. Пол под ногами задрожал, стены как будто застонали, но на этом все закончилось. Так иногда вдруг мурашки пробегают по телу – простолюдины в таких случаях говорят: «Это кто-то прошелся по твоей могиле».
Поппея положила ладонь на напольную вазу, словно желая ее успокоить.
– Такое здесь случается, – сказала она, – но в последнее время толчки участились. В прошлый раз в Помпеях даже обвалился верхний этаж одного дома, а на мостовой появилась трещина.
– Никто не пострадал?
– Нет, к счастью, в тот момент дома никого не было.
Теперь я буду постоянно думать, как бы она тут без меня не пострадала.
– У меня есть кое-что для твоей защиты, – сказал я. – Тебе будет впору.
Я сходил в свою комнату и принес браслет с кусочком змеиной кожи в кристалле.
– Мессалина убила твою мать, когда та была уже взрослой женщиной, а меня пыталась убить, когда я был еще ребенком, – говорил я, надевая на руку Поппее браслет. – Но змея – божественная или нет – отвела от меня этот удар судьбы. Она выползла из-под подушки, как раз когда подосланные Мессалиной убийцы подошли к моей кровати.
Поппея погладила округлый кристалл и внимательнее к нему пригляделась.
– Это кусочек кожи, которую сбросила та змея, – объяснил я. – После того случая я носил этот браслет как оберег.
О том, что это мать заставила меня его надеть, я умолчал. У всех влюбленных есть свои секреты, даже если они поклялись никогда ничего не скрывать друг от друга.
– А как же ты? Теперь ты будешь уязвим. Нет, возьми обратно.
Поппея начала стягивать браслет с руки, но я ее остановил:
– Твоя безопасность для меня важнее.
– Но ты возвращаешься в Рим, самый опасный город в мире!
– Это вряд ли, – улыбнулся я. – Рим не сравнить с болотами Эфиопии, где посланные мной отряды разведчиков столкнулись с морем удушающих водорослей, тучами москитов и жалящими мухами. Опасности в Риме все же легче переносятся.
План был такой: я возвращаюсь в Рим, немедленно запускаю процесс развода с Октавией и представляю просьбу Поппеи о разводе с Отоном. Поппея ждет у себя на вилле. Как только все вопросы будут решены, мы поженимся, и она приедет в Рим, где я объявлю ее своей императрицей. Все просто и понятно.
Однако атмосфера в Риме за время моего отсутствия изменилась. Я ехал по Аппиевой дороге, и тени от установленных на обочине гробниц словно перечеркивали мой путь. Уже тогда я почувствовал, что назревает что-то недоброе.
Приняв ванну и надев свежую тунику, я сразу послал за Сенекой и Бурром. Сенека появился только ближе к вечеру. Я, увидев его, испытал настоящий шок – он весь скукожился и сморщился, как травинка под ударом ранних заморозков.
– Прости, что заставил себя ждать, я добирался из своего загородного дома, – просипел Сенека. – Рим стал для меня слишком шумным, а раз уж ты был в отъезде…
Он развел руками.
– Да, да, прошу, садись, – предложил я, а сам подумал, что старику осталось недолго.
– Мои легкие совсем плохи, да ты и сам видишь. Но порой, когда тело начинает угасать, огонь разума разгорается только ярче. Вот так и со мной. Я много писал в моем сельском доме.
– Буду рад познакомиться с твоими сочинениями. Я знаю, писательство – твоя первая любовь.
Я смотрел на морщинистое лицо Сенеки, и перед моим мысленным взором промелькнули все важные для меня моменты, когда мы были вместе. Отчетливо вспомнился пикник на берегу Тибра много лет назад, когда он занял пустующее место моего отца, которого я никогда не знал.
– Конечно. На самом деле я как раз об этом хотел с тобой поговорить. Я уже много лет служу при дворце и чувствую, что достаточно долго проработал в упряжке.
– Ты сравниваешь себя с мулом? – рассмеялся я в надежде поднять ему настроение.
– В каком-то смысле я и есть мул, цезарь, – ответил Сенека без улыбки.
– Не мог бы ты попросту называть меня Нероном? Ты, как никто другой, имеешь на это право. Если желаешь вернуться в наше прошлое, можешь даже Луцием называть.
– Хорошо… Нерон. Трудно оставаться в упряжке, когда чувствуешь себя ненужным и бесполезным. В последние годы ты почти не прислушиваешься к моим советам, я стал чем-то вроде украшения. Как медные заклепки на упряжке.
