Он хотел знать детали, но я сказала, что это тайна мастера, которую следует уважать. Тогда он поинтересовался, как я обойду дегустаторов, но я, сославшись на ту же причину, снова ушла от ответа. Нерон был настороже, и я не сомневалась, что он и крошки в ближайшее время не съест. Да, у него не было причин мне доверять, я же не предпринимала попыток развеять его подозрения. В конце концов, слишком многих людей губит излишняя доверчивость и гораздо меньше – излишняя осторожность.
О дегустаторах он мог не волноваться. Дегустаторы будут, но они преграда для любителей, а я – мастер. У меня созрел надежный план из двух ходов. И вот он: отравлена будет вода для охлаждения вина; вино попробуют дегустаторы, но его заранее подогреют, а Британник терпеть не может теплое вино.
Британник был мерзким мальчишкой, и закончи он свой жизненный путь на уготованном для другого погребальном костре, я бы ничуть не расстроилась. Справедливость в этой жизни редко торжествует, и я была только рада стать ее орудием.
В тот день солнце клонилось к закату, оставляя в небе похожий на красную воспаленную рану след. Я тогда еще подумал, что, возможно, кто-то задним числом сочтет это предзнаменованием. Предзнаменованием смерти, но, слава богам, не моей.
Да, по их плану это был мой последний день, вернее, вечер на земле. Погребальный костер наверняка уже возвели, и он ждал носилки с предназначенным для него телом. Меня передернуло, и я, чтобы не видеть это кровавое небо, приказал рабу задернуть шторы.
Принесли поднос с ужином, и я попросил оставить меня одного. На блюдах лежали холодное мясо, вяленые финики и хлеб. Я ни к чему не прикоснулся. Можно было выбросить все это с балкона. Что я и сделал, но оставил на тарелках крошки как свидетельство моего хорошего аппетита. Все должно было выглядеть естественно.
Было еще не так поздно; я удалился в свои внутренние покои и попытался немного почитать, но слова разбегались перед глазами и теряли свое значение. Даже поэзия, которая всегда так легко находила путь к моему сердцу, ускользала и не давалась в руки. Я отложил сборник лирических стихов Катулла и уставился в пустоту невидящими глазами. В голове шумело, как во время наката штормовых волн, одна мысль наплывала на другую и не давала ни на чем сосредоточиться. Перед глазами возникали и тут же исчезали смутные картины. Странно, но их героями были те, кого я не мог повстречать в реальной жизни: Юлий Цезарь, Ганнибал, Птолемей и моя бабка Антония. Возможно, когда мы близки к смерти, нас посещают давно почившие и словно бы приглашают в свой мир. Последним мне явился Август, и, в отличие от других, я видел его ясно и четко, а лицо его было на расстоянии вытянутой руки от моего.
«Нет в многоцезарстве блага…» – прошептал он мне в ухо, кивнул и растворился в воздухе.
Август это знал, теперь же, как ни печально, узнал и я.
Итак, я шел по его стопам. Шел след в след за теми, кто на собственном опыте убедился, что разумно и крайне важно подреза́ть ветки на своем родословном древе. Не таким я хотел стать, но получалось, что в итоге стал.
Я добрел до своей кровати. Только сон мог разогнать все эти мысли и образы в голове. Только бы уснуть… только бы пришел сон…
Выпить я не рискнул, опасаясь, что действие продолжится и на следующий день, притупит реакцию и не даст в полной мере контролировать свои эмоции.
Я лежал в ожидании сна, и на меня волнами накатывало чувство вины, но мне все же удалось его унять. Я задал себе пару вопросов. Ты кем хочешь стать: страдающим от чувства вины выжившим или невинным мертвым?
Ответ был очевиден.
Пир устроили в специально отведенном для подобных торжеств зале. Установили несколько комплектов кушеток на девять человек, а в центре – большой стол, за которым расположились императорские дети и аристократы. Предполагалось, что это будет последний пир Британника за детским столом. Собственно, это и праздновали, ведь на следующий день ему исполнялось четырнадцать. На деле же это был последний пир в его жизни, а за каким столом, было уже не важно. Но знали об этом только мы с Локустой.
Список высокопоставленных гостей впечатлил бы любого: императорская семья (это естественно), сенаторы, судьи, ну и друзья, в их числе: Бурр, Сенека и его протеже Серен; Вителлий – кряжистый старикан, сохранившийся еще со времен правления Тиберия. Британник пригласил своих приятелей: племянника Сенеки Лукана, сына генерала Веспасиана и его соученика Тита и еще горстку почитателей.
Ко мне бесшумно подошла мать в том самом вышитом жемчугом и рубинами платье. Держалась она на удивление естественно, как будто и не знала, что на следующий день уже не увидит своего сына живым. Да уж, мы с ней семейка настоящих артистов. Стоит ли удивляться, что спустя годы я пересек черту и вышел на настоящую сцену?
– Решила надеть мой подарок, – заметил я.
– Подарок? – Мать небрежно повела плечом. – Весь императорский гардероб в моем распоряжении. Ты просто-напросто преподнес мне в дар то, что и без того мне принадлежит.
