Я искренне пытался сосредоточиться на решении политических задач и надеялся, что, погрузившись в них, смогу преодолеть это бушующее море и доберусь до безопасной гавани. Более того, я принял сторону Августа и даже возносил мольбы перед его храмом. Теперь я сознавал, что он понимает меня, ведь и он принимал мучительные решения и убил множество людей, прежде чем стал миротворцем. «Нет в многоцезарстве блага…»
Наступила весна. После сумрачных зимних недель пришло время, когда я должен был принять участие в императорском ритуале дома Августа. Согласно легенде, в начале его правления орел, пролетая в небе, выронил из лап цыпленка, который держал в клюве лавровую ветвь, и этот цыпленок упал прямо на колени Ливии. Курицу не убили, а вырастили, и она принесла многочисленное потомство, а посаженная Ливией лавровая ветвь разрослась в большое дерево, дававшее впоследствии свои ветви для коронации триумфаторов. С тех пор каждый новый император брал от него отросток и сажал его, чтобы вырастить свое собственное дерево. Пока посадивший дерево император правил, лавровые венки из его ветвей использовались на торжественных церемониях. Когда же император умирал, его лавровое дерево погибало вместе с ним.
Наконец подул теплый ветер – истинная примета весны. Трава на Палатине стала густой и зеленой, ветки весенних деревьев раскачивались, словно гибкие юные девы. Ритуал был священным, и меня ожидала группа магистратов, в числе которых было несколько жрецов-августалов. Здесь я мог полюбоваться останками императорских деревьев. Дерево Августа превратилось в короткий почерневший пень, да и дерево Тиберия было не лучше. Останки лавра Калигулы тянулись выше и не так сильно сгнили, а у дерева Клавдия еще сохранились ветки, только листьев на них не было, и почки уже точно больше не появятся. За этими пнями рос пышный цветущий первый лавр. Жрец с торжественным лицом срезал серебряным ножом ветвь и замер в ожидании.
Мать – она была единственной прямой наследницей Августа и единственной, помимо меня, живущей в Риме – должна была передать эту ветвь мне и произнести соответствующие ритуалу слова. Мы с ней ни разу не виделись после того пира, но по ее глазам я видел, что она все еще в ужасе от того, что я смог сделать. В белых одеждах, с жемчужными нитями в волосах, мать шагнула вперед и протянула мне пышную лавровую ветвь.
– От имени божественного Августа вручаю тебе эту ветвь дома нашего рода, – сказала она. – Возьми ее, посади и вырасти как истинный император.
Я взял лавровую ветку и смотрел в глаза матери чуть дольше необходимого. Ни она, ни я не отвели взгляд. Затем я повернулся к жрецу, который держал в руках освященный сосуд с водой для посадки нового дерева. Серебряным заступом я принялся копать неглубокую яму и, как было заведено, в процессе напрямую обращался к Августу:
– Великий из богов и отец Август, воззри на этот росток и прояви к нему свою благосклонность. Пусть он вырастет и станет высоким деревом с широкой кроной, и позволь мне носить венок из его ветвей во славу империи.
Веточка лавра была такой тонкой и уязвимой, – казалось, она едва держится за жизнь. Боги должны ее защитить. До этого дня они всегда были на моей стороне.
Следующим обязательным шагом после ритуала посадки лаврового дерева должно было стать посещение лагеря преторианцев на северо-восточной окраине Рима. Бурр, командир преторианцев, настоятельно мне это советовал.
– Они должны снова тебя увидеть. Ты не бывал у них с того дня, как в октябре они признали тебя своим императором. – Бурр поднял раскрытые ладони. – Знаю, твои субсидии более чем щедрые, но это не альтернатива личному визиту.
Если он думал, что я стану спорить, его ждало разочарование. Я прекрасно понимал, что моя личная безопасность и длительность моего правления целиком зависят от верности преторианцев. Они – гарантия моей безопасности. Но если выступят против меня – это будет самая большая угроза моей жизни.
Стоял чудесный весенний день. Я и суровый командир преторианцев выехали из дворца, объехали по периметру Большой цирк с толпами народа, затем Целийский холм, где к этому времени уже начали возводить задуманный мной продуктовый рынок; потом проследовали по землям в основании Оппийского холма – чудесным зеленым местам; я тогда еще подумал, как хорошо было бы построить там виллу. Затем миновали границы садов Мецената – великолепные земли и собственность империи.
К этому времени слух о том, что я покинул дворец и выехал в Рим, распространился по всему городу. Толпы людей выходили на улицы и приветствовали своего императора. Передо мной простиралось море людей самых разных национальностей – Рим всегда был центром притяжения. Горожане тянулись ко мне, улыбались, их тепло было не сравнить даже с лучами весеннего солнца.
– Нерон! Нерон! – кричали они.
– Мой народ! Я люблю тебя! – кричал я в ответ.
И это было правдой. Я любил их потому, что они любили меня, и любили безоговорочно. Такого в моей жизни еще не было. О, любовь толпы – она опьяняет, я упивался ею, купался в ней, наслаждался.
