Его слова не соответствовали действительности, но я не стал его поправлять.
– А я слышал, он любитель сочинять стихи, – сказал другой.
– И как? Хорошие? – спросил рыжий.
– Кто знает? – вопросом на вопрос ответил толстяк. – Если император сочиняет стихи, разве кто-нибудь скажет ему, что они плохи?
Вот так я выслушал от случайных людей, что́ они обо мне думают. (Люди вообще склонны обсуждать других за глаза.) Они упомянули мои пристрастия и увлечения (ну хоть заметили) и коснулись вопроса, который, честно скажу, не давал мне покоя: возможно ли вынести справедливое решение, если в поединке артистов принимает участие сам император?
(Они быстро и не тратя лишних слов описали подобную ситуацию.) Да уж, к голосу простых людей всегда стоит прислушиваться, а выражение «народная мудрость» – не пустые слова.
В то осеннее новолуние было достаточно прохладно, чтобы мы в своих маскировочных нарядах не потели, как случалось летом.
– Мы исполнены решимости кутить и устраивать засады, сколько душа пожелает, – сказал Отон.
На лице у него была маска, а его короткие крепкие ноги выглядывали из-под драного плаща. Мы стояли у моста Фабричо, неподалеку от театра Марцелла и портика Октавии. В безлунную ночь греческие статуи в нишах и между колоннами освещались только факелами, которые несли в руках редкие прохожие. Днем здесь свободно прогуливались и отдыхали горожане, а вот по ночам эти ниши служили отличным укрытием для поджидающих своих жертв грабителей.
По периметру полуциркульного здания театра Марцелла также были установлены статуи богов, богинь и императоров. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг задался вопросом: почему статуи императоров такие маленькие? Нам нужны колоссы. Почему на крохотном Родосе есть Колосс, а у нас, в Риме, нет? Надо возвести такой, чтобы вытеснил родосского из списка семи чудес света.
К этому времени публика начала покидать театр. Выходов было несколько, и возле каждого стояли ожидавшие своих хозяев рабы с факелами в руках, они должны были позаботиться о том, чтобы хозяева безопасно добрались домой. Одна довольно большая группа, выйдя из театра, повернула на юг в направлении Авентинского холма.
– Они наши, ребята! – сказал Серен, и мы пустились следом.
Поначалу людей вокруг было многовато, но чем дальше от театра мы отходили, тем безлюднее становились улицы. Мы, не скрываясь, преследовали своих жертв. Наши шаги отчетливо звучали по мостовой. Наши жертвы ускорили шаг, мы тоже. Среди них были и женщины – мужчины чуть ли не тянули их за собой. Кто-то побежал, и все остальные тут же к нему присоединились.
Петроний торжествующе завопил и ринулся вперед, мы – за ним. Нагнали компанию быстро. Они остановились, повернулись к нам и принялись кричать:
– Не приближайтесь! Прочь! Оставьте нас!
Серен и Сенецио восприняли эти крики как сигнал к атаке. Они бросились вперед, сбили с ног старика, повалили на землю женщину. Отон ударил одного из мужчин дубинкой по голове, а старый коренастый Вителлий нанес жертве несколько быстрых ударов кулаками. Мужчина мешком осел на мостовую.
И тут вдруг меня атаковал высокий крепкий мужчина. Он ударил меня кулаком в лицо, а потом еще добавил дубинкой по голове. Я нанес ответный удар – мужчина отшатнулся и упал на спину. И пока он падал, я его узнал. Юлий Монтан – новый сенатор. Я был в ужасе. Дальше – хуже. Монтан с трудом встал на ноги и, стерев струящуюся из носа кровь, поклонился:
– Прости, цезарь, я тебя не узнал.
Чем он думал?
– Лучше бы ты в этом не признавался, – сказал я.
– Но… но… – замямлил сенатор.
– А теперь – все по домам, – скомандовал я.
Это относилось и к моим товарищам по ночным вылазкам.
Новый сенатор так меня отделал, что из-за синяков на лице я несколько дней не покидал своих покоев. Восторг на грани возбуждения, который я испытывал, притворяясь грабителем или бродягой, улетучился – пришло понимание, насколько неразумно и опасно было принимать участие в ночных вылазках моих приятелей. Примерить на себя, пусть ненадолго, другую личность – вот что было моей целью, только выбор этой личности был глупостью с моей стороны. Нет, с этого дня я буду собой, и только собой, пусть даже мое настоящее «я» не нравится или шокирует других. Жаль было отказываться от возможности ускользать из дворца под прикрытием и слушать в какой-нибудь таверне, что говорят простые люди, понимать ход их мыслей, но, увы, теперь это было невозможно.
Однако след той вылазки не оборвался в ту же ночь. Вскоре мне сообщили, что сенатор Монтан покончил с собой, посчитав, что покрыл себя несмываемым позором, когда посмел напасть на императора. Ну почему он признался, что видел меня? И почему, признавшись, не понял, что я не поставлю это ему в вину? Неужто мне следовало во всеуслышание сказать: «Прощаю тебя»?
И будто одной этой новости было мало, мне донесли, что на улицах Рима орудует банда под предводительством псевдо-Нерона. Разбойники сеяли хаос и даже убивали горожан. Надо было положить этому конец и заодно признать, что больше не смогу сбежать от своего дневного «я».
