Встречи с секретарями неизменно проходили в расслабленной, дружественной обстановке. Атмосферу на заседаниях консилиума я бы такой не назвал. Все эти встречи и консультации отнимали массу времени, но я не считал возможным ими пренебрегать. Как бы то ни было, я знал, как вознаградить себя, – после всех дел, касающихся управления империей, возвращался к урокам игры на кифаре, изучению поэзии, да и сам занимался сочинительством стихов.
Со временем я собрал вокруг себя группу из молодых многообещающих поэтов и писателей. Я приглашал их во дворец, и мы на своих собраниях читали стихи и пили прекрасное вино.
С Октавией я виделся крайне редко, и только на официальных мероприятиях. Она изо всех сил старалась не смотреть на меня, потому что, когда это все же случалось, ее глаза были полны ненависти. Она не боялась, что я это замечу, нет; она не хотела, чтобы это заметили другие. Акте оставила свои покои, и я больше не мог проникнуть в замыслы матери, однако до меня доходили слухи, что мать все еще пытается подольститься к Октавии.
Акте, будучи вольна жить где пожелает, поселилась в другом крыле дворца и так вышла из-под влияния Октавии. Она сделала это постепенно, и потому ее переселение осталось для всех незамеченным. О нашей связи никто не знал, но она не могла оставаться тайной до бесконечности.
Какая разница, если даже узнают? Что в этом нового? У императоров во все времена были любовницы и любовники. Но дело было в нас, а не в обычаях. Я дорожил Акте и не хотел, чтобы она стала жертвой слухов или грязных сплетен. Признаюсь, я всегда был склонен к уединению, не очень-то любил впускать людей в свой мир и верил, что это поможет защитить все то, что я ценю и люблю. А я любил и ценил Акте больше всех, кого встречал на своем жизненном пути. Она дарила мне радость, сравнимую с той, которую дарит искусство. Рядом с ней я чувствовал себя на воле, мне открывались горизонты, и только собственные комплексы могли стать границами моей свободы. Рядом с Акте я был больше чем самим собой.
На Марсовом поле возводили мои термы, а рядом с термами – гимнасий. Они соседствовали с термами Агриппы, но задумывались как более современные. Я нанял строителей и архитекторов, которые должны были воплотить в жизнь мою мечту о термах, сравнимых по масштабу с настоящим дворцом.
– Почему нет? – спросил я. – Высокие сводчатые потолки, прекрасная мозаика, симметрично расположенные залы. И хвала Зевсу, по-настоящему горячая вода!
Искусственно подогреваемая вода всегда лучше воды из естественных источников. Архитекторы и строители исполнили пожелание, и мои термы прославились горячей водой!
Рядом с термами возводили крытый гимнасий, при нем была длинная прямоугольная площадка для тренировок, которую окружали колоннады и скамьи для публики. Более того, я запланировал построить рядом библиотеку с нишами, в которых выставлялись бы настоящие произведения искусства. Гармония тела и разума – гимнасий должен был воплотить эту мою идею. Я надеялся привить римлянам вкус к греческому искусству и рассчитывал, что термы мне в этом помогут.
По другую сторону от терм вырастал амфитеатр. Он должен был превзойти размерами тот, что возвел из камня Статилий Тавр. Мой амфитеатр строили из дерева, а значит – быстро, и использовали лиственницу, поэтому для привлечения внимания в городе на всеобщее обозрение выставили гигантское дерево этой породы. Мне претила жестокость гладиаторских боев, и я приказал исключить убийства во время их проведения. (Правда, здорово своей властью запрещать то, что тебе не по нраву?) Вместо кровавого сражения я предлагал потягаться друг с другом блестящими качествами. Оставалось лишь надеяться, что публика не найдет скучными зрелища, лишенные кровопролития. Как бы то ни было, я решительно настроился привить своему народу вкус к чему-то новому.
Приближалась первая годовщина моего императорства, и ее, естественно, должны были сопровождать процессии и фестивали. Я надеялся, что амфитеатр к этому времени будет готов и народу явится великолепное действо, но до той поры мы были вынуждены довольствоваться чем-то поскромнее.
– То, что было хорошо для Августа, хорошо и для Нерона, – явно поддразнивая меня, сказала Акте, обмахиваясь купленным на улицах Рима веером.
По одной его стороне шла надпись «Нерон Великий»; на другой я правил колесницей.
– К чему излишества? – все так же игриво спросила Акте.
Я отобрал у нее веер и оглядел его с двух сторон.
– Искренняя дань уважения, и, клянусь, я за это не платил.
– Да уж, такое за деньги не купишь, – согласилась Акте. – Но если говорить об излишествах…
– Излишества – способ заявить о себе, сказать свое слово.
– Да, очень громко сказать очень вульгарное слово.
– Все зависит от того, что считать излишеством. – Я притянул Акте к себе и поцеловал в губы. – Не припоминаю, чтобы ты жаловалась на излишества.
