...Через месяц Настя вернулась... Вся такая потерянная и с грустинкой в глазах. Потрёпанная вся как есть: шёрстка нечесаная, клоками висит и ухо левое порванное чуть -- где и угораздило?.. Мордаха вся опухшая. Один глаз и не открывается вовсе, заплыл разбухшими веками, а другой -- всё же чуть зыркает, из-под прищура выцеливает -- чистая разбойница! Обычная история с ней приключилась: мёду лесного отведала, ну и пчёлки с её внешностью позанимались... Когда с Огоньком вместе была, хоть и хотела сильно мёдом полакомиться, всё же терпела. Знала, само собой, что эти пчёлы с ней сделают... Ну а расстались, и ни к чему красота стала. Вот и отвела душу да по все знакомым пчельникам прошлась.
Да и то сказать, Настя -- сладкоежка такая! Любую конфетку схрумкает. Хлеб ест так-то, но без восторга какого, а покажи ей печенье или пряник -- сейчас же покой потеряет. И не успокоится, пока не отберёт и на язык не положит. Когда пасечник Степан к Елиму приезжает, Настя всегда навстречу бежит. Вокруг тюляшится и пихается настырно. Дескать, я всё равно не отступлюсь, отливай из туеска медку столько-то, и всё тут. Ну -- куда деваться -- нацедят ей тарелку. Только так, конечно, чтобы она не видала, что ещё мёд остался. Куда там! Настя всё равно каким-то боком чуяла и потом отымала без всякого. Вот и к пчёлам на такие жертвы пошла...
Елим увидел её такой -- и вовсе строгость на себя напустил.
-- Хоро-оша-а-а!.. -- торжественно протянул он. -- Нечего сказать...
А Настя обниматься полезла, бурчит на радостях, мордаху тянет.
-- Ну, куды, куды? -- отмахивался старик. -- Силы своей не знаешь? Поломаешь ишо. Мокротуща-то какая... не к Степану ли за мёдом лазила?
Настя -- бур-бур да бур-бур, и тёплым носом тыкается.
Прищурился старик и потянул к медведице ухо.
-- Чего говоришь? Бросил тебя Огонёк энтот? Вот шельмец! Экий прохвост! Окрутил девку -- и будь здоров, и поминай как звали! А ты тоже хороша! Это зайчихи любят ушами, а ты чевой-то ухи развесила? Сразу было видать, что на таких надея слабая... -- Елим в сердцах шлёпнул себя по коленке. Потом успокоился чуть и заключил, вздыхая: -- Эхма, такая уж ваша бабья доля: в одиночестве робят растить. Ладноть, чего уж там...
Покормил Елим Настю да и посмеялся с доброго сердца:
-- Знамо, тебе сейчас усиленно питаться надо... Дело такое, понесла, поди, под сердцем?..
... Долгонько, знаешь, Мираш Малешот раздумывал да прикидывал -- ну и решил с Елимом зазнакомиться. На то и особое разрешение получил. Как уж он там верховных доглядателей убедил -- и впрямь загадка, а вот поди ж ты!
Зарубка 4
Погода тихая с лёгким морозцем издалась, и с вечера снег пошёл. Ласковый такой снежок, лёгкими пёрышками с неба слетел. Всю ночь он тихо сыпал, и к утру землю ровнёхонько выбелило.
-- Этот теперича не сойдёт. Крепко лёг, -- говорил Елим посветлу, глядя с крыльца в лес. -- Чай, Настасья седни придёт... да уж непременно придёт. Куда ещё тянуть -- уже все сроки вышли.
Зима и впрямь припозднилась. Насте в зимнюю спячку ложиться, а перины белой пуховой всё нет и нет. То солнце еле теплит, а то дни напролёт хвиль-мокредь. И вот выстелило.
Только помянул Елим Настю, глядь, а вон она -- бурая шерстка среди притихших березок мелькнула, и вот она уже вся показалась -- Настасья.
-- Ну-ка... что-то, Ляпушка, не угляжу никак...-- притворился Елим. -- Не наша ли гулёна наближается?
Оляпка уже понеслась Настю встречать. Закружила вокруг неё, завертела каральковым хвостишкой, вся так и сияет -- как же, станет она так к чужому медведю ластиться.... И скулит, и повизгивает. Елим всегда удивляется: Оляпка -- собака охотничья, молчаливая, а как Настю увидит, всякие в ней голоса просыпаются, и бурчит, и фырчит, да ещё звонким лаем заливается.
Сердыш тоже подошёл, поздоровался...
А Настя словно и не рада. Идёт сонная, фыркает, бормочет недовольно, снег с лапёх стряхивает, словно кусучих муравьёв отшвыривает. "И кто эту зиму выдумал? -- думала она. -- Видать, никакого понимания нет".
-- Ну-ка, покажись, -- Елим вокруг Насти обошёл, скрестив руки на груди, полюбовался сдаля.
А она и впрямь ладная. Шёрстка на ней добрая, лоснится, серебрится на свету. Рваное ухо и неприметно вовсе, густым мехом обросло. Сама полнёхонькая, кругластая.
-- Ох и доча у меня! Ох и доча! Хороша-а! -- восхитился Елим. -- Надоть нам, Настасья, ночью идти, а то, не ровен час, какой-нибудь ведмедь таку красоту увидит и всюю зиму ворочаться будет и уснуть не сможет...
Настя помялась на лапах да и хынькнула: ну и пускай, дескать, ворочаются. Подумаешь! Знать их не хочу! Все -- предатели!
-- А то ещё шатучую жисть поведёт да натворит делов? А и загибнет зазря... от любви-то... -- совестил Елим.
Настя и носом не повела.
-- А и ладно! -- махнул рукой Елим. -- Ихова дело. Пущай пропадают! А наший от нас всё равно не уйдёт. Мы тебе, Настасья, весной такого кавалера найдём! Тебя-то, красавицу таку, и с дитём взамуж возьмут, и с двумями...
Крутнулась Настя нетерпеливо на месте, точно уходить собралась.
