-- А, не получится! -- Соня безнадёжно махнула лапой и в сердцах зубами клацнула. И вдруг обмякла, словно ей на ум мыслишка мудрая прильнула. Прищурилась таинственно, поближе придвинулась, с опаской оглядываясь по сторонам.
-- Тут вот чего делать надобно, -- шёпотом продолжала она. -- Всё равно один медвежонок у людей будет. Зоопарка или цирка там ему не миновать -- это уж по-всякому. Надо и второго твоего тоже к людям пристроить.
-- Как?! -- медведица ажно подскочила.
-- Ты слушай! -- Соня ещё ближе придвинулась. -- Тут закон такой. У всех в неправильных условиях суть ломается. Карта меняется генетишная. А опасное это дело. Превратится ишо в невесть что и живику погубит напостоянно.
У медведицы от страха глаза побелели.
-- Вот и оставят тебя, чтобы приглядывала. Ну и как родной образец... То есть я хотела сказать...
-- А нельзя, чтобы дочка на воле была? -- перебила медведица. -- А сынишка пускай уж в... у людей.
-- Охота, что ли, с одним возиться?.. Окочурится в зоопарке, и дело с концом. А тебя отправят куда подальше -- в другие миры. Чтоб забылась...
-- Хорошо-хорошо, -- согласилась медведица. -- Только кому мы малышку отдадим?
-- Да хоть вот Елиму, -- важно буркнула Соня. -- Я слышала, хороший человек.
-- Елиму? Можно... -- неуверенно проговорила медведица. -- Только как?
-- Об этом, подруга, не беспокойся, -- засмеялась Соня и опять с опаской обернулась. -- Только ты там смотри не пробулькнись про меня. Говори: мол, сама придумала, своим умом дошла. А лучше ничего не говори, дурочкой прикинься: ничего не понимаю, дескать, что вы ко мне пристали...
С первого раза не удалось им медвежонка Елиму пристроить. Как раз в том самом случае, когда он подумал, что мать-медведица поблизости. Жалко, конечно, ведь ладно всё было устроено. Оляпку с Сердышом подговорили, как полагается. Как уж Сердыш старался! Как старался! На три дня после того голос потерял, порвал меха на гармони.
А во второй раз уже ладом вышло. Опять всё Сонька Прибириха придумала. Да и попросила она, знаешь, кое-кого из неплотных подсобить по знакомству...
В одну из ночей Елиму сон привиделся. Ясный такой, какие редкостно случаются. Всё действо будто в его избушке произошло. Сидит Елим возле окошка и корзину с лозы плетёт. Давненько уж этим делом не занимался, а вот разохотилось ему в кой-то веки, да по весне -- где и лозы взять? Чудно, право. И не корзину вовсе, а вроде как колыбель мастерит, уж больно по форме подходяще.
Протаскивает лозину через оплётку, и вдруг в дверь постучали. Неуверенно так-то, тихо вовсе.
-- Не заперто! -- откликнулся Елим.
Но никто не вошёл, только опять робко стукнули.
-- Эхма, и прохвосты куда подевались? Проводили бы гостя, -- Елим прошёл к двери. Глянул на крюк -- и впрямь не заперто. Подивился так-то да и вовсе оторопел, когда двери отворил. Смотрит Елим: женщина на пороге стоит, и ребятёнок у неё на руках. Молодая такая и красивая. Волосы русые из-под платка выглядывают, глаза карие и заплаканные. Большие вовсе глаза, на Елима с мольбой смотрят, и словно с укором чуть. Плачет и просит, чтобы ребятёнка приютил. Странные слова говорит:
-- Нет у меня теперь молока, да и согреть нечем малышку. Спаси, Елимушка, дочку мою. А я приходить буду, рядышком буду всегда...
По имени, слышь-ка, его назвала. А позади неё Сердыш и Оляпка стоят, хвостами крутят. И не лают вовсе, словно ту женщину знают хорошо. Оляпка скулит даже, будто Елиму знак подаёт и просит заодно. И дитёнок заплакал и закнехтел.
Старик взял ребёнка на руки, а женщина радостно улыбнулась и сказала:
-- Настей зовут, -- и пропала тотчас же, будто и не было её вовсе.
Оляпка залаяла звонко и давай кружиться, на небо глядючи. Сердыш тут же топчется и тоже вверх пялится, но молчит, словно онемел от удивления.
Тут Елим и проснулся.
-- Приснится же такое! -- проворчал он и на другой бок поворотился. -- Чай, не молодой дитями обзаводиться. Воспитал ужо своих, отнянчился.
А Оляпка всё лает и лает за окном.
-- Эка! И взаправду чевой-то стряслось, -- удивился старик. И тут ещё рёв какой-то странный услышал, чудной вовсе, будто хрипатое всхлипывание.
Из избушки старик торопко вышел, глянул, а на углу, на комлях, медвежонок висит. За стреху передними лапами уцепился и ревёт, дрожа от страха. Оляпка на него лает, Сердыш сипит, бухтит потерянным голосом.
Елим опасливо оглянулся. Признал всё же того медвежонка, которого в лесу видел. А вокруг тишина редкостная, деревья в темноте чернеют и не шелохнутся даже.
-- Неужто тот медвежонок? Без мамки, что ль, остался? -- догадался старик.
Медвежонок не удержался и вниз сорвался. На траву плюхнулся, распластался на пузе и на лапы подняться не может. Ослабел, верно, от голода, да и от испуга обессилил. Пялит мокрые глазёнки и хнычет, уж вовсе как дитя человеческое.
Оляпка с Сердышом все пути перекрыли -- куда ему бежать? Да он и сам не пытается. Елим его фуфайкой накрыл -- побоялся когтей и зубов острых. А он и не рвётся, сжался в комочек и засопел, запыхтел в своротке.
