Шипиш заулыбался по-доброму так-то и достал из-за пазухи собачонку каженую. Махонькая такая вовсе собачка, на ладони у Переплёта свободно уместилась. Он её на стол пустил, она стоит на кривых тонюсеньких лапах, глаза большие чёрные таращит и дрожит не то от холода, не то от страха. Шёрстка у неё коротенькая, словно и нет её вовсе, и сама рыженькая, с чёрными и светлыми пятнами вразброс. Хвоста и вовсе нет.
-- Думаешь, щенок? -- спросил Шипиш и, не дожидаясь ответа, сказал: -- Нет, старая собака. Людишки вывели, порода такая... И никто уже не скажет и не догадается, что по её жилам течёт волчья кровь. Кто узнает в ней волка? -- Шипиш скользнул по каждому лицу взглядом.
Все смолчали.
-- Вот и я так изменю человека, что все забудут, каким он должен быть на самом деле.
Лукерья растерянно оглянулась и за Ма-Мара глазами уцепилась.
-- Ты знал обо всём? -- сама сердито нахмурилась, молнии в глазах сверкают.
Ма-Мар головой испуганно машет: дескать, сам впервой слышу, ужас-то какой!
-- А Мираша почему нет? -- спросила Лукерья.
-- Отослали его...-- улыбнулся Шипиш.
-- Я ему всё скажу! -- решительно выпалила Лукерья.
Шипиш устало махнул рукой.
-- Это невозможно, золотце. Да и что ты будешь говорить?.. Завтра утром проснёшься... и ничего помнить не будешь. Ни этот разговор, ни то, что ты с Талей сделала. Будешь думать, что это мы, кромешники, её материнства лишили... Станешь нас ещё больше ненавидеть... А красоту я тебе верну. И буду я вас, обережников, слушаться, как всегда... Так же, как и вылюдье я слушаюсь, всё, как они хотят, делаю...
-- Ничего мне от тебя не надо! И этой красоты не надо! -- рвущимся голосом закричала Лукерья и забилась в рыданиях.
* * *
Так вот и живут верши, не зная о своём истинном служении. Думают, что добро делают, а оно вон как... Много, правда, и таких, у которых так и чешутся руки злодейство над людьми свершить. Ну и к Шипишу идут. Самим-то не очень-то мараться охота, в чистоте себя чтут. Обережники всё-таки. А то и хитрят друг перед дружкой. Вот хоть Ма-Мара возьми. Тоже вот открылась в нём потреба скрытничать... От скуки столетней, верно. Однако не о нём речь. Словом, выходит, что всякий верша вольно или невольно кромешную волю исполняет. Ну а если вдруг и узнаёт, кому всамделе служит, об этом тут же и забывает.
Так Шипиш Переплёт всегда делает. Учинят его обережники какое-нибудь зло, которое кромешникам надобно исполнять, не по своей инстанции наворотят делов, Шипиш Переплёт и исправляет сам -- мысли свои пришивает вершам, а ненужное убирает оттедова вовсе.
Тут ведь, видишь ли, оно как: Шипиш Переплёт мысли человека, конечно, читать не может, хоть есть душа у того, хоть нет её вовсе, а вот у своих обережников всякую думку знает. И может, стало быть, верше свои мысли разместить, да так ловко, что тот всегда их за свои принимает.
Да и то сказать, бывает, верховные закомуристый промысел верше откроют, скажут ему, что делать надобно, а он и не разберётся или надобности не поймёт. Потому куда лучше, если он сам "своей" думкой дойдёт.
Словом, хитрый порядок наладил Шипиш Переплёт, ох и хитрый! Чтобы, стало быть, верши не сумничали и совестишкой не маялись. Да от дела не отходили.
Вот и в этот раз так всё и случилось. Проснулась Лукерья на следующее утро вовсе веселёхонькая, и точно никакого злодейства не совершала. И даже не вспомнила, какую утычину от Шипиша Переплёта получила. Будто и не было ничего вовсе. Словом, всё как ранешно осталось. А к зеркалу подошла -- да и ахнула: вся-то к ней краса вернулась, даже ещё лепше стала. Однако, слышь-ка, по-другому малость: детского и наивного в лице вовсе не стало, а этакая строгая красота означилась. И черты правильные -- так и залюбуешься, уму помраченье. Вдовесок какой-то хлад неприступный объявился, хоть и малость совсем.
Принялась Лукерья с внешностью играться, а тут ещё новое открытие: глазки и при красоте, как хошь, слушаются, по её хотению всяким цветом наливаются. У Лукерьи от счастья дыхание зашлось, в гостиную выбежала, а там... смурные Мираш и Ма-Мар сидят. Стала она их пытать, отчего невесёлые такие, а Ма-Мар и сказывает:
-- Беда у нас, Лушенька. Вот... Не хотели тебя будить...
Лукерья помучнела и прикрикнула даже:
-- Не тяни! Говори, как есть!
Ну, Ма-Мар и рассказал: мол, известие страшное пришло, что кромешники с Талей злодеяние непоправимое учинили. Словом, не может она теперь ребятёнка ни зачать, ни родить.
Лукерья ещё лише побледнела... и давай себя корить:
-- Это я во всём виновата! Надо было нам быстрее Талю с Ильёй друг к дружке подвести. Если бы нерозначники рядом были, то никакой бы кромешник подступиться не посмел (это правда, закон такой, да и от любви, оно ведь известно, всякое злодеяние рушится). А я всё тянула, тянула. Это, наверно, Шивера сделала?
-- Она, кто ж ещё... -- сокрушался Ма-Мар. -- Сильно она на Талю отчего-то озлилась. Эх-хе-хе, столь вместе мы с Шиверой вершили, а не раскусил я её!..
Тут вдруг Мираш испугался, что от Тали теперь отступятся, и говорит:
