Всеотец сощурил глаза, что привыкли к вечной ночи в Мацерии, из-за ослепительного дневного света, и огляделся. Он стоял среди деревьев, словно неистовая статуя – величественная и почти идеальная. Однако вид его оставлял желать лучшего: растрёпанные волосы по-прежнему падали на уставшее лицо, в потухших глазах застыл необузданный гнев, а мятая рубаха, всё ещё безобразно распахнутая и оголяющая красивую грудь, и вовсе не соответствовала его статусу. Если бы какой-нибудь случайный прохожий шёл мимо, несчастный имел высокий шанс не на шутку перепугаться, завидев Баиюла. А ведь когда-то его великолепный образ писали художники, и в каждом доме в двух Обителях висели изображения с ликом Всеотца, и вызывали они благоговение, а не страх.
Помнится, после событий тридцатилетней давности смертные, будто обезумев, принялись сжигать эти самые портреты, не в силах более смотреть на лик их создателя. Вот ведь смешно! Они верили и молились о его всемогущей душе на протяжении тысячелетий, а в один момент всё настолько изменилось, что теперь само имя Баиюла лишний раз не произносили всуе – лишь бы не навлечь на себя его гнев и проклятие.
Сам же Баиюл никогда в жизни никого не проклинал и понятия не имел, кто сочиняет эти небылицы.
Когда-то он шагал по своим землям с гордо поднятой головой, не страшась ничего, а теперь походил на дикого зверя, израненного и замученного – то и дело озирался по сторонам, боясь встретить хоть кого-то. В конце концов, на него и Бьерна объявлена охота. И у них действительно был повод бояться, ведь люди создали нечто, способное умертвить божественное сердце.
Баиюл ступал осторожно, прислушиваясь. Будь поблизости хоть одна живая душа, он услышал бы её сердцебиение ещё издалека, но вокруг стояла тишина, и даже зверьё куда-то попряталось, видимо, ощущая присутствие бога.
Всеотец крался. Под тяжёлой поступью хрустел снег. Шаг за шагом он приближался к Доротее. Опустив глаза вниз, бог внимательно слушал, пока не уловил едва различимый, но очень знакомый звук – стук сердца. Он тут же опустился на колени и, раскидав снег в стороны, чтобы добраться до мёрзлой земли, прислонил к ней ухо. Снизу и впрямь доносились характерные звуки. Размеренные и ритмичные.
Ещё мгновение, и Всеотец с размаху вонзил руку в жёсткую почву, проникнув в неё по самое плечо. С виду он казался каким-то безумцем – ползал по снегу и раздражённо кряхтел, шаря рукой в чреве устланной белым покрывалом земли. Увидь его сейчас Бьерн, точно засмеял бы! Разве подобает создателю заниматься подобной ерундой? Разве должен он, словно оголодавший пёс, рыть землю в поисках костей?
А кости там и вправду были.
Нащупав, наконец, мягкие волосы, он схватился за них покрепче и потащил. Из-под земли что-то лезло, будто какой-то сорняк.
Баиюл со всей силы тащил на себя спящее тело, стиснув зубы. А потом дёрнул, и на поверхности показалась голова, затем плечи. Оставив в покое волосы и ухватившись теперь за шею, Всеотцу всё-таки удалось достать её. Доротею.
Тяжело дыша, Баиюл сидел на коленях, глядя на всё ещё мирно спящее создание. Она лежала на спине, прямо на снегу, абсолютно нагая. Очевидно, за столько лет черви с жадностью съели одежду, не оставив и ниточки. Длинные чёрные волосы едва прикрывали её тело. На лице – пять глаз, и все закрыты. Чумазая, ледяная – она совсем не выглядела живой, но то было лишь с виду. В груди отчётливо билось сердце.
– Проснись, Доротея, – приказал бог.
И стоило его голосу разрушить тишину, создание открыло белёсые глаза. В тот же миг она вскочила и, не замечая ничего вокруг, помчалась куда-то в лес, стремительно скрывшись среди деревьев. Она ныряла в одну тень, сливаясь с ней, а потом появлялась из другой, в совершенно ином месте. Баиюлу только и оставалось смотреть ей вслед.
А потом он поднялся на ноги и направился обратно в Мацерию, зная, что Доротея вернётся чуть позже, как только утолит дикий голод и жажду.
Всеотец знал, что она появится как раз к ужину. Примерно в это время должны были вернуться Бьерн и Аелия. Так оно и случилось.
Теперь они сидели за столом, уставившись на грубо распахнутые двери трапезного зала. А на пороге стояло кошмарное чудовище.
Аелия не мог оторвать от неё взгляд, полный ужаса. Шокированный, он машинально схватился за нож, лежащий рядом с тарелкой, едва не свалившись со стула. Один лишь образ её внушал такой неподдельный страх, что хотелось вопить во всё горло и бежать прочь, лишь бы не видеть это создание больше никогда.
Доротея подёргивалась, и было в этом что-то напоминающее умбр. Она – в крови, грязи и каких-то ветках – походила на ту самую страшилу, какой пугают малых непослушных детей. Мол, придёт за тобой страшила из леса, унесёт с собой и съест. Аелия, глядя на Доротею, тут же уверовал в эти сказки. Только вот ни один детский неокрепший разум не смог бы остаться здравым после такого зрелища.
Голая и рычащая Доротея прошла к столу и неуклюже свалилась на стул, стоящий рядом с Баиюлом. Тот раздражённо вздохнул, сжимая в руке вилку.
Он процедил сквозь зубы:
– А ну пошла прочь из-за стола. Ты вся в грязи.
