Погосян опять пристал:
— Саня, так как насчет Дарины?
Я усмехнулся.
— Во-первых, Дарина — хорошая девочка, а не какая-то там…
Он скривился так искренне, что я чуть не поверил, что обидел его.
— Вай, ну что ты сразу так! Может, я вообще женюсь, а?
— Хе! — выдохнул Микроб. — Спасибо за лапшу, дома сварю.
— Не, ну правда, — канючил Погосян, не давая ничего сказать, — ну позови ее, а дальше мы сами разберемся.
— Во-вторых, — сказал я назидательным тоном, — она профессиональный боец, и если у вас случится роман, а ты ей изменишь, она тебе башку свернет, как цыпленку. Ну а если пожалеет и в живых оставит, тобой заинтересуется генерал Вавилов.
— Да пофиг! Я не буду ее обижать. Ну напиши ей!
— Ладно. Но я тебя предупредил.
Я достал телефон, нашел ее и написал:
«Дарина, спасибо тебе огромное за поддержку нашей команды! Мы с парнями идем в спорт-бар…»
— Как бар называется? — спросил я у Микроба.
— «Чемпион».
«…„Чемпион“ отметить победу»,
— Продолжил я писать.
«Приходи. Будем тебе рады».
— Сделано, — отчитался я. — Но я тебя предупреждал!
Погосян аж затанцевал от счастья.
— Спасибо, брат!
Бар находился недалеко от спорткомплекса и больше напоминал качалку: затемненные стекла, красные буквы названия и огромный рекламный баннер: красавец-спортсмен в белой майке с серпом и молотом и комсомолка в короткой синей юбке.
Подумалось о том, что в этом Союзе молодежь не грузят организациями, никто никуда никого не тащит на буксире, просто сделали систему поощрений, ограничили количество мест, и дети поняли: в системе быть выгодно, как и выгодно быть хорошими, тут тебе и подарки на Новый год, и бесплатные билеты в кино, и экскурсии в другие города, и лагерь у моря. Не вступил в комсомол — не поступил в университет, лишился перспективы. В итоге за право стать частью системы разворачивалась конкурентная борьба.
Может, оно и нехорошо — заменять идеологию выгодой, но невозможно победить внутренних демонов. Они все равно вылезут в виде доносов, клеветы, лизоблюдства. А если не можешь победить — надо возглавить. Как показала история, ничем не подкрепленная вера — в Бога ли, в светлое будущее — если и работает, то недолго. Человек будет притворяться, но делать черные дела. В этом обществе тоже притворялись, но — чтобы получить бонусы, потому что жизнь вне системы трудна и опасна. Зато получили путевку в жизнь честные ответственные люди, которым в прежней реальности было ой как тяжело.
До входа оставалось метров десять, когда у Погосяна зазвонил телефон. Он чуть отошел и заговорил по-армянски — сперва громко и радостно. Потом тише и тише. В конце концов перешел на шепот. Замер, глядя на телефон так, словно он только что издох в его руках. И сочно витиевато выругался по-русски.
— Что-то случилось? — насторожился Микроб.
Погосян сопел и молчал, думая, рассказывать или нет. Микроб начал притопывать и поглядывать на дверь, очень уж ему к девушке своей хотелось. Наконец не выдержал:
— Да не нагнетай интригу!
От волнения у Мики прорезался кавказский акцент:
— Отэц приехал в Москву.
— Что за отэц? Твой, что ли? — выпытывал Микроб, нервничая все больше. — Ну приехал, и что?
— То, что он думает… думал, что я в Москве. Играю в «Динамо». Я ему не говорил, что нас выгнали. Он дал одобрение только на «Динамо», а теперь…
— А он новости не читал, не отслеживал? — удивился я.
— Делать ему больше нечего. У меня еще два брата, да и отец — занятой человек. Ему поспать некогда, не то что за мной следить. Он же всерьез мой футбол никогда не воспринимал.
— Но ты же совершеннолетний, — сказал я. — Ты сделал свой выбор. Не стал папеньку слушаться. Молодец. Мужик.
Мика скривился, будто собрался заплакать.
— Ты не понимаешь. Я не оправдал доверие. Он мне деньги слал, а теперь… Эх-х… Знаешь, что он сказал? Что я ему больше не сын.
— Это потому что злится. И долго может злиться. А вот когда на кубке СССР комментатор на всю страну прокричит: «Рябов, вперед! Двое защитников преследуют его, подача в штрафную… Погосян берет пас! Го-ол!» — вот тогда он все тебе простит.
Погосян лишь вздохнул. Покосился на затемненное стекло, где отражались я, Микроб и он — сутулый, взъерошенный, словно замерзший воробей.
Перед входом Микроб выставил руку, как шлагбаум, и предупредил:
— Обидите ее — убью.
В его голосе было столько холодного достоинства, что я поверил — убьет.
Бар был совсем небольшим, всего шесть столиков. На огромной «плазме» транслировали фигурное катание. За одним столом сгрудились три смотрящих в телефон парня. За последним, под плакатом с загорелыми накачанными бегунами в коротких шортах — на кожаном диванчике расположились две девушки, блондинка и темноволосая. Был полумрак, и деталей я не разобрал.
Светленькая встала и помахала нам. Микроб аж как-то вырос, плечи расправил и сказал:
— Идем, представлю вас… Это Лера.
