Только так можно было навсегда избавиться от наследия безумного мира. К сожалению, нельзя отделить всю эту гниль, не испачкавшись в ней, не унеся с собой частицу кровавого безумия, что обязательно разрастется и отравит своего носителя и всех, кто рискнет его коснуться. Впрочем, ее жара хватит, чтобы сдержать в себе эту ненависть.
Ведь ее ненависть, ее ярость куда сильнее.
***
Время шло, пролетая мимо сути богини, не замечаемое ею… Ну, ей бы того хотелось, но судьба — жестокая штука.
Хелена недовольно поморщилась, скалясь и прижимая уши. Вновь чужие эмоции, снова шепот чужих ощущений. Она не могла от них отмахнуться, как раньше, у нее не получалось их игнорировать. Запертая в чужой душе, богиня солнца была вынуждена ощущать все эти бесполезные, глупые сомнения, неуверенность и слабость, что были присущи смертным. Это было… Отвратительно.
Верная своей идее, своему заточению и желанию сдержать отраву родного мира, волчица раз от раза подавляла острое желание сокрушить несовершенную темницу. О, кто бы знал, как же ей хотелось вырваться, схватить смертное создание за шею и хорошенько проораться, выплескивая свое раздражение и даже бешенство. Дурные колебания чужой души отзывались в ее сути противным тянущим чувством, которое Хелена не помнила и вспоминать не хотела.
Было просто невыносимо сдерживать свою натуру, раз за разом отказываясь от решительных действий. Огнегривая всегда была существом действий, сколько себя помнила, заставлять себя сидеть на месте и так было сложно, не говоря уже о постоянных помехах. Были ли то времена до первой крови или после, она всегда предпочитала бессмысленному созерцанию поступки. Пока ее сестра могла годами наблюдать за смертными, восхищаясь и сострадая им, солнечная богиня искренне надеялась, что те, наконец, перережут друг друга. Видя перед собой столько возможностей, столько потенциальных последователей, что принесли бы миру свет и тепло ее солнца, но не имея ни малейшего шанса ими воспользоваться, Хелена страдала и мучилась, не в силах подавить свою суть и желания. Жаждущая действий, она вынуждена была наблюдать и скрипеть зубами от бессилия. Воистину, если бы не вечность ее сути, она бы давно покинула неблагодарный мир вслед за остальными богами.
Сестра… Волчица вздохнула, оперевшись головой о сжатый кулак. Селену она любила, искренне и истово, и тем ужаснее было убивать ее. Неудивительно, что она в какой-то момент выгорела, осталась лишь тенью самой себя…
С другой стороны, она выжила, Селена. Ее сила ощущалась, слабо, но ощущалась. Богиня понятия не имела, чем та занята, но вряд ли она страдала.
Миг тепла растворился в глухом раздражении. Ее тюремщица была отвратительно слаба духом, раз позволяла себе СТОЛЬКО сомнений и колебаний! Хелена могла поклясться, что неизвестная ни дня не провела без этих бесполезных эмоций.
Неизвестная… Хелена откуда-то знала, что та является аликорном, одним из подвидов неких пони. Источник знаний она отследить не смогла, и могла лишь предполагать, что им был сам мир… И тот факт, что огнегривая никак не могла помешать тому влиять на нее, ее память, приводил ее в ужас. Она не знала, какая часть ее знаний и решений на самом деле принадлежали ей, а не были навязанны извне. Постоянное давление чужих сомнений сталкивало ее в собственный круговорот идиотии, но пока она сопротивлялась.
Или думала, что сопротивляется.
— Да как же ты задолбала! — рявкнула волчица, вскочив и в бессильной ярости взмахнув руками. — Слабовольная соплячка! Намотай сопли на кулак или что там у тебя и реши уже что-нибудь!
Она не сразу осознала, что стало причиной эмоционального взрыва, но, верная своей природе, быстро разобралась. Страх и ужас, столь знакомые и понятные, смешались с еще более густой, чем раньше, патокой неуверенности, обратившись совсем уж невыносимым коктейлем, быстро выбесив и так не слишком спокойную волчицу. Безжизненная пустыня вспыхнула, не в силах сдержать беснующееся пламя белой волчицы, и, к ее ужасу, огонь буквально расплавил незримую темницу.
— Да лысого ж хвоста! — впав в еще большее неистовство, Хелена одним ударом латной перчатки пробила грань своего участка чужой души и схватила ту ее часть, что отвечала за разум, рывком вытянула к себе. Ее невеликих остатков терпения хватило лишь на сохранение жизни дурной кобылы. — Ты!
— Д-да?.. — в ужасе сжалась белая рогато-крылатая пони, грива и хвост которой походили на так нравящееся Селене северное сияние.
Воспоминание о сестре, о тех далеких днях, когда они вместе встречали рассвет или закат, немного успокоило Хелену, вернув ей какое-то подобие трезвого рассудка.
— Сколько можно? Ты можешь хотя бы раз в своей никчемной, краткой жизни не бултыхаться в собственных соплях?!
— Я… Я…
— Ты! Ты и только ты! — волчица с трудом сдержалась от желания подержать маленькую — та не доставала ей даже до груди — пони за шею. — Реши уже что-нибудь! Твои идиотские сомнения достали! Ты хоть представляешь, насколько отвратительно ощущать ВСЕ твои тупые колебания?!
