Фамилия кочегара была Аболс, звали его Карлис. По национальности он был латыш, однако всю жизнь прожил в Энске, даже и родился тут от родителей-латышей, эвакуированных в Энск еще в годы империалистической, осенью 14-го года. Таких здесь было немало, многие из них в 37-м угодили в агенты самых разных разведок мира – в воображении следователей, как правило. Был репрессирован старший Аболс, Марис. Он умер в лагере через год. А Карлис Аболс и в самом деле теперь стал агентом чужой разведки. Но до 37-го года жизнь его складывалась вполне обыкновенно. Жил, учился, работал, женился… Жена его, впрочем, была русская, откуда-то из южных царицынских степей. Познакомились они в Энске, где Карлис Аболс учился в железнодорожном институте. Молоденькая Анфиса Тарабаева приезжала торговать красной рыбой домашнего улова, соления и копчения. Стерлядь-то в Волге близ Энска водилась, а вот настоящая осетрина [10] – нет, потому расторговывалась Анфиса быстро, а потом бегала по вечеринкам и посиделкам вместе с сестрой Фросей, которая училась в Энске на телефонистку. Познакомившись с красивым, молчаливым Карлисом, Анфиса перестала торговать рыбой и тоже поступила в техникум, тоже стала телефонисткой. Потом Карлиса забрали в армию. В 1939 году советские войска вошли в Прибалтику. Карлис побывал на родине, но остаться в Латвии не захотел – вернулся в Энск. Мать поговаривала о возвращении в Ригу. А тут война! Аболсов, да и всех еще не тронутых прежде прибалтов, начали тягать в органы на допросы, кого и в фильтрационные лагеря отправили. Попала в лагерь и мать Карлиса. Сам он попросился снова в армию, в действующую армию, и его взяли. Не то, конечно, угодил бы за колючую проволоку. Однако до фронта Карлис не добрался: эшелон призывников был разбомблен, едва отъехал от Энска. Многие погибли. С перебитой ногой, с обожженным лицом, Карлис Аболс вернулся домой и, отлежав в госпитале, устроился работать по той единственной специальности, которая ему, латышу, сыну репрессированных родителей, была открыта, – он стал кочегаром «четверки». Забыт Энск, забыт институт инженеров железнодорожного транспорта. Аболс жил в Большаке, жена работала на станции телефонисткой.
И Поляков понял, что этих людей он, скорее всего, и ищет. Вдобавок жили они на улице имени Лампочки Ильича… В Большаке, чуть ли не в первом после Энска городе области, провели в 35-м году электричество, поставили в квартирах счетчики, а одну из улиц назвали в честь великого события. И Аболс, очевидно, именно поэтому взял такую кличку – Счетчик. Чтоб голову не ломать!
Сложный ларчик, как бывает очень часто, открывался просто.
Когда завербовали Аболса? В Риге в 39-м году? Или раньше, когда кто-то из прежних знакомых родителей приезжал в Энск? Может быть, именно в 35-м? Или позже, уже после начала войны, когда у Аболса уже начали копиться непримиримые обиды на Советскую власть – его собственные, не только родительские? Это еще предстояло выяснить, но главное сейчас – не его старые, а теперешние связи.
Поляков нарочно съездил на вокзал к приходу «четверки» и, смешавшись с толпой, смог близко рассмотреть кочегара. Стало понятно, почему Аболс не пошел сам узнавать о судьбе Бродяги в больницу. Ему не удалось бы остаться незамеченным – с его-то сильно хромающей походкой, с обожженным лицом, покрытым тонкой пленкой глянцево-розовой кожи. Он предпочел очень обходной, вернее, очень
Это наводило на некоторые размышления. Похоже, Аболс не склонен очертя голову бросаться в авантюры. Он семь, а то и восемь раз отмерит, один раз отрежет. Он очень беспокоится о своей безопасности. Да, да, «объезд» был продуман безупречно. Несчастная случайность подвела.
Вот, наверное, негодовал он: стоило один день пропустить, а Пантюхин возьми и именно в тот день отправь свое письмо! Да и пропуск произошел по причине случайной, нелепей и придумать трудно: Аболс споткнулся на крыльце и упал, ударившись головой, да так, что потерял сознание и пролежал без памяти несколько часов, пока жена не пришла с работы. «Четверка» ушла в Энск без него. И письмо пришло без него, и было получено Пантюхиным, хотя этого не должно было произойти…
На другой день, несмотря на то что врач подозревал сотрясение мозга и предлагал больничный, Аболс все же вышел на работу. Да поздно было!
