С. С. Это правда, что, когда Марию Петровну Максакову хоронили, на пути процессии стояли толпы людей, аплодировали и кричали: “Прощай, Кармен”?
Л. М. Ой, это было. Знаете, у мамы был поклонник, генерал Шинкаренко, который, слава богу, помог организовать похороны. Лубянка вся была запружена народом. Кое-как удавалось машине пройти. Мама похоронена на немецком Введенском кладбище, в Лефортово. К тому времени, как машина туда подъехала, на всех могилках, на всех оградках сидели мамины поклонницы. И одна из них, такая маленькая, миниатюрная, с цветочком в руках, сидя на оградке, как птичка, когда маму проносили мимо, с оградки вспорхнула, кинула этот цветочек и крикнула: “Прощай, Кармен!”
С. С. Когда слышишь имена великих музыкантов, артистов, композиторов, дирижеров, режиссеров, которые творили в ХХ веке, то вырисовывается целая картина их жизни, насыщенной и интересной. Если бы возникла идея создания фильма о таких великих деятелях культуры, согласились бы вы сыграть роль вашей мамы, великой оперной певицы Марии Петровны Максаковой?
Л. М. Никогда. Никогда. Понимаете, это то же самое, что спросить: “Не хотели бы вы сыграть Венеру Милосскую?” Или что-то в этом духе. Это были боги, и я очень ясно себе отдаю отчет, какая дистанция между тем, что делаем мы, и тем, что делали они.
С. С. Не сложно ли быть Максаковой второй или Максаковой третьей, когда мама задала вам такую высокую планку? Не хотелось ли вам быть первой, но представительницей другой фамилии?
Л. М. Я знаю, что японцы, когда достигают определенного уровня в какой-то области, действительно меняют фамилию. Думаю, я не достигла того уровня, чтобы поменять фамилию.
С. С. А какая музыка с вами шла в жизни, в юности? Что вы слушали?
Л. М. Мама привезла откуда-то радиолу. Что это было? Такой радиоприемник, на котором можно было слушать пластинки.
С. С. Наверху, под крышкой, был диск, чтобы ставить пластинки.
Л. М. Да, плюс она еще фокус имела: можно было шесть пластинок поставить, а у нее была такая лапа, и, когда доигрывалась пластинка, лапа поднималась и пластинка скидывалась в боковой ящик. Это был такой трюк. Что за музыка была! (
С. С. Сквозь всё это жужжание и помехи.
Л. М. (
А потом у меня была учительница французского, немножко учила меня языку. Потом – первая Неделя французского фильма. Дани Робен, Ив Монтан…
С. С. Людмила Васильевна, браво! Вы поете замечательно! Почему же Розалинду в знаменитой “Летучей мыши”[67] вы сами не пели?
Л. М. Вы знаете, там высоко. А это я уже не потяну ни за что. Я бы лопнула, но эти ноты не взяла, нет.
С. С. А правда, что вы не очень любили этот фильм? И не очень серьезно к этому относились?
Л. М. Правда. Понимаете, этот перфекционизм проклятый так все время точит, что самой противно. Я себе говорила, что в кино должна сниматься только у Тарковского, или у Кончаловского, или у Михалкова. А “Летучая мышь” – это, так сказать, легкий жанр. У меня отвратительный характер по отношению к себе. Мне же предлагал Гайдай сниматься. Позвонили от него: “Мы очень хотим, чтобы вы снялись у нас в фильме. Комедия, но там есть нюанс”. Я спрашиваю: “Что? Голой, что ли, сниматься?” – “Ну не совсем”. Я сразу: “Вы с ума сошли!” А сейчас бы вот меня все знали как “Помоги мне, помоги мне…”. И стала бы я самой популярной…
С. С. Мне очень нравится спектакль Театра Вахтангова “Пристань”. Очень нравится ваша роль, ваш отрывок.
Л. М. Знаете, вы исключение. Меня за роль Бабуленьки[68] уж так лупили, особенно критическая мысль ужасно осталась недовольна. Зато режиссер наш, Римас Туминас, который делал этот отрывок из “Игрока” Достоевского, сказал: “Когда вы все одежки с себя сорвали, я вас очень зауважал. Потому что «Игрок» – это не про то, что вы в карты играете, а про то, что вы проиграли вообще всё. И когда вы говорите: «Так вот она, рулетка» – и показываете на зал, то понятно, что мир театра – это и есть рулетка”.
С. С. В вашей семье сложились интересные параллели. У вашей дочери, полной тезки вашей мамы Марии Петровны Максаковой, в какой-то момент тоже обнаружился голос. Как строятся ваши отношения с дочкой? Вы вынесли уроки из отношений с мамой?
Л. М. Если и вынесла, то скорее в негативном смысле, поскольку мне всегда говорили – нельзя. На всё. Даже на просьбу пойти к подруге.
С. С. То есть Маше вы говорили, что всё можно.
