Я до сих пор помню сцену из “Ожидания”, увиденного в далеком 2002 году. На сцене – условный дом с множеством горящих окон. В течение долгого музыкального фрагмента на этот дом предельно медленно опускается огромный булыжник. Опускается невидимо, но неизбежно, миллиметр за миллиметром. Пропорции утрированы – булыжник в три раза больше многоэтажного дома, – течение времени замедленно, динамика музыки усиливается в контрасте с протяженным “падением” булыжника. Окна в доме одно за другим гаснут, меняя световое пространство всей сцены. Помню физическое ощущение надвигающейся катастрофы… В каждой детали – метафора. Сценография не иллюстрирует музыку, а создает параллельную визуальную партитуру, рождая новые смыслы.
Мы познакомились, кажется, в конце 1990-х, когда Уилсон привозил в Париж драматический спектакль “POEtry” на музыку Лу Рида и поэзию Эдгара Аллана По. Простая на первый взгляд сцена: на фоне идиллического, солнечного пейзажа движется пара, мужчина и женщина. Точно, как на аптекарских весах, выверены шаги, поворот головы, движения пальцев… Даже сегодня, спустя двадцать лет, когда детали из памяти стерлись, осталось ощущение тахикардии и сдавленного дыхания от этой сцены. Уилсон создает совершенно искусственное зрелище, которое провоцирует в вас взрыв живой, тревожной эмоции. И так происходит всегда.
Все, даже не очень близкие друзья называют его Бобом, не из фамильярности, а потому, что он сам на этом настаивает. У Боба фотографическая, феноменальная память, он помнит не только каждого человека, но и где и когда с ним встречался. И часто пишет открытки и письма от руки, чтобы не думали, что за него пишет секретарь. Почерк его скопировать довольно сложно: в каждой букве – неповторимая графика. У меня, помимо нескольких открыток, хранится маленькая реликвия. Впрочем, без предыстории обойтись не смогу.
