Нескучная классика. Еще не всё полностью

Годы дружбы связывали меня с гениальным французским кутюрье тунисского происхождения Аззедином Алайя, умершим внезапно в ноябре 2017 года. Мне кажется, в тот день я второй раз потеряла отца… В 2006 году я уговорила Алайя наконец добраться до Москвы (он не очень любил путешествовать). И вот в один из дней насыщенных “московских каникул” мы зашли поужинать в ресторан ЦДЛ. Вскоре за соседним столом появился Уилсон (как выяснилось позже, он прилетал в Большой театр для переговоров). Конечно же, Аззедин и Боб были хорошо знакомы и удивлены встрече именно в Москве. Боб сразу вспомнил и меня. После десерта мы объединились за общим столом для импровизированного after-party. Вдруг Уилсона заинтересовала моя сумочка: “Какое интересное сочетание цветов, можно посмотреть?” Это была минодьерка из перфорированной кожи бледно-розового цвета с ярко-красной подкладкой из замши. Подарок моего дорогого Аззедина. Я вытрясла содержимое на стол и протянула сумочку Бобу. И тут великий Уилсон вдруг вытащил из кармана черный фломастер и начертал своей неповторимой клинописью на красной подкладке несколько трогательных слов в мой адрес. Так моя сумочка превратилась в арт-объект, который я бережно храню уже много лет.

САТИ СПИВАКОВА Роберт, мне так приятно видеть вас здесь, в нашей студии!

РОБЕРТ УИЛСОН Спасибо! Я рад быть здесь.

С. С. Я знаю, что вы родились в Техасе. И вы как-то рассказывали, что там не было ни театров, ни балета…

Р. У. …ни художественных музеев, ни галерей. Все верно.

С. С. Как же так получилось, что вы влюбились в искусство?

Р. У. Ну я довольно рано понял, что меня интересует визуальное искусство. Меня, конечно, занимала и музыка, и архитектура, но, мне кажется, родился я визуалистом. Я всегда придавал огромное значение визуальному порядку: в моей комнате царил порядок почти идеальный, всё на своих местах, что разительно отличалось от других комнат нашего дома, набитого всевозможными вещами и просто барахлом.

С. С. Ваши родители, наверное, удивлялись…

Р. У. Да, это казалось странным и моим родителям, и маленькой сестренке, чья комната ломилась от безделушек. Однажды мне даже захотелось вынести из своей комнаты всю мебель и оставить только матрац на полу.

С. С. И это была ваша первая декорация, первая сценография?

Р. У. Пожалуй, да!

С. С. Как я понимаю, потом вы выросли и перебрались в Нью-Йорк, где и состоялся ваш первый опыт в постановке спектакля?

Р. У. Да, но перед этим я изучал юриспруденцию в Техасском университете.

С. С. Юриспруденцию? Ничего общего с искусством!

Р. У. Ничего общего, но мой отец был юристом, мой дед был юристом, так что выбора не было… И вот я приехал в Нью-Йорк и начал знакомиться с театром в различных его аспектах, и он мне не понравился. Мне не понравились бродвейские шоу, и опера тоже вызвала ярое отторжение. Потому что на сцене я видел описание того, что слышал. Постановщики отталкивались от текста – кто-то иллюстрировал его движением, кто-то декорациями, а визуальная часть всегда бывала по отношению к тексту вторична. Это было скучно.

С. С. А балет?

Р. У. А балет мне понравился. Особенно абстрактные балеты Джорджа Баланчина и неоклассический балет. Там на сцене практически не было декораций. А еще я любил смотреть на классические архитектурные сооружения и слушать музыку Стравинского.

А потом я увидел работы Мерса Каннингема и композитора Джона Кейджа[70]. Вот это мне по-настоящему понравилось. Их постановки были, как я часто говорю, симметричными, явно отличаясь от того, что ставилось на Бродвее, и от того, что происходило в Метрополитен-опера.